— А может, мне к Любарту на службу наладиться?
— Зачем?
— Ну... к тебе поближе. Чай найдется у него для меня пара деревень, мне много не надо.
— Спасибо тебе на добром слове, Константин. Только я теперь, пожалуй, у Любарта не останусь.
— А куда ж?!
— В Москву. Вот если туда не испугаешься со мной, то милости прошу. Там не пару деревень, на всю степь рот разевай, князь только спасибо скажет!
— Неужто в Москву?!
— А что ж! Там родня, там возможности, туда зовут в конце концов.
— Слушай, князь! А если я действительно не испугаюсь? Возьмешь?! Дмитрий взглянул серьезно, строго:
— Возьму. Только уж ты с собой таких ребят подбери, чтобы на Москву не стыдно было заявиться. Понимаешь?
— Конечно! Ладно, ловлю тебя на слове, князь!
* * *
Когда черная весть прилетела в Бобровку, первым порывом и Любы, и Юли было — ехать! Но быстро, и Юли первая это сообразила, поняли: зачем? Не успеть!
Потом случилась какая-то заминка, Люба погнала нового гонца к мужу. Он-то, вернувшись, и принес главную весть: хоронить и распоряжаться наследством будет сам Олгерд. Его и ждут, оттого и заминка.
И опять кинулась — ехать! И опять Юли убедила — поздно...
Разделились в этот момент в княгине две Любани.
Когда узнала о смерти, в ней поднялась и все собой заполнила та Любаня, которая заботилась о беспутном пленнике еще в Москве, которая приехала в возке на Волынь и закричала из окошка: Михаил! Которая смотрела на свекра, а не на жениха. В общем, та...
Как же горько, по-детски рыдала княгиня Любовь первые две ночи, сидя без сна в горнице с Юли. Плакала и говорила, вспоминала, рассказывала, опять плакала.
Как встал он перед ней на колено на мокром, холодном крыльце, и как она испугалась, как предложил дружить, как потом серьезно разговаривал и занимался с ней важными взрослыми делами. Как сюда вытащил и сделал из самой несчастной самой счастливой (тут Юли, сидевшая напротив каменно-неподвижно, слушавшая Любину исповедь молча, с мертвым лицом, вдруг разрыдалась), и все, все... Все вспомнила первая Любаня за те ночи до второго гонца. Вспомнила, выплакалась, поуспокоилась.
А когда вернулся гонец и рассказал про Олгерда, поднялась, вышла вперед и отодвинула в сторонку первую Любаню Люба вторая, деловуха-бедовуха, да нет — просто деловая женщина, рассчитавшая варианты и принявшая решение.
И когда Дмитрий вернулся, в Бобровке все уже было взбаламучено: княгиня собиралась в Москву.
Дмитрий, все в пути для себя решивший и даже кое-что спланировавший, дома был неприятно поражен. Посмотрев, что вокруг творится, он отложил серьезный разговор до ночи.
Люба не бросилась к нему с размаху в постели, как это обычно у них случалось после долгой, да и недолгой даже, разлуки. Улеглась спокойно, как-то отсутствующе, отрешенно. Дмитрий поднялся на локте, заглянул ей в лицо. И увидел глаза, затуманенные морем забот.
— Послушай, Ань, что у тебя тут творится? — А что?
— Сборы какие-то, суета. Стон этот: «На кого вы нас покидаете?!» Действительно — на кого? Ты что, все за меня решила?
— Бог с тобой, Митя! Как и что я могу за тебя? Я по своей части озаботилась, по женской, по хозяйской. Что с собой взять, да кого взять, что пристроить, а что бросить. Тут знаешь сколько забот сразу! — и она вздохнула как столетняя старушка.
— А вдруг не поеду я в Москву?
Люба молчала, думала, видно, о другом.
— Ну, чего молчишь?
— А куда ты поедешь? — откликнулась терпеливо, как ребенку малому.