— Нет. Грамотный?
— Конечно.
— Читай.
— Как я могу! Княжеская грамота!
Бобер сделал знак рукой: этих двоих — вон.
— А ты читай!
Гонец пожал плечами, сломал печать и развернул свиток:
— «Воеводе Бобру от князя Кориата привет и пожелание здоровья и удач на многие годы.
Новые обстоятельства, касающиеся женитьбы твоего внука, а моего сына Дмитрия, тебе сообщаю.
В Москве от моровой язвы умер Великий князь Семион. Теперь главным остался его брат Иван. Так что если боги смилуются, и Иван останется жить, то внук твой может оказаться зятем великого князя Московского. Такого шанса упустить нельзя, да и Олгерд, если что, нам не простит. Потому прошу тебя оставить все как есть.
У нас пока все живы, но на границах с Плесковом черная смерть уже гуляет. Храни вас Перкунас!»
Бобер смотрел в пол, покачивал ногой:
— Ну что, Вингольд? (Вингольд был при воевода на приемах послов, гонцов, любых вестников всегда), вроде секретов больших нет?
— Вроде нет... — и Вингольд опускает поднятый на плечо в начале чтения арбалет, снимает стрелу и отпускает тетиву, — пусть живет.
Гонец дико смотрит: «Неужели, если б грамота была секретной, он бы меня вот так запросто и саданул из арбалета?!! Похоже, что да... О-о-о, Перкунас!! Чтоб я еще сюда!..»
Бобер кивнул на очаг:
— Грамоту в огонь. Передай князю Кориату, что все остается как есть, пусть не беспокоится. Иди. И уезжайте немедленно!
Гонец выпятился от грозного воеводы не помня себя: «Неужели все-таки?!. Чтоб я еще сюда!! Да за каким х... ты грамотным-то сказался, идиот! Все! Теперь я неграмотный!»
Через час гонцы ускакали, и все затихло.
И тихо и пусто прошел в затаившейся Бобровке весь год, год страшных и удивительных перемен в Северо-Восточной Руси.
Москва схоронила митрополита Феогноста, великого князя Семиона и всех его детей, великую надежу московскую князь-Андрея, умницу, богатыря, строителя, воина, множество бояр и знатных людей, без числа простого люда.
Москва была готова хоронить и хоронить, не было признаков изменения в лучшую сторону. Но вдруг остановилось...
В Бобровке обо всем этом, конечно, не ведали, все это было далеко-далеко, а тут лишь о ближайшем думали, в ближнем от смерти береглись.
Может, только Митя о смерти не очень-то думал, — хотя как это — не думал?! — все о ней тогда думали! — он шастал с Алешкой «на тот бок», бился с Гаврюхой на мечах, читал и переводил с отцом Ипатом Плутархоса, да навещал часто и пропадал подолгу у деда Ивана, поселившегося со своими козами не в слободе, а отдельно, хоть и недалеко, но в лесу, где его никто не тревожил попусту.
Сильно беспокоило Митю его мужское естество, не утоляемое с отъездом Юли желание женщины. И не утерпел князь, пустил в ход свои глаза, заприметив как-то на пруду, за стиркой, смазливую вдову, ее шкодливые глаза и ядреные ляжки, вызывающе глянувшие на него из-под высоко подоткнутой юбки.
Та сдалась сразу, без звука, так же, как и Юли, свихнувшись от его глаз, стонала, ахала и взвизгивала в его объятиях, позволяла Мите что угодно, когда угодно и где угодно. Но оттого, что Митя не очень остерегался, а стал хватать ее где попало: в горнице, в сенях, на сеновале, в сарае, а то и в саду, среди кустов смородины, вся Бобровка в момент узнала, а Бобер позвал внука к себе:
— Развлекаешься?
— Чего?
— Чего-чего! Верку-вдову как петух топчешь, через час, али чаще! Совсем не затопчи! Стыд какой! Вся Бобровка смеется!
У Мити запылали уши, побагровели щеки, он молчал.