— А! Что расскажешь? — Митя уже сидит, держит монаха за рукав и заглядывает ему в глаза. Тот отворачивается:
— Да все... Бок-то болит еще?
— Болит!
— Сильно?
— Да не то чтобы... — Митя опускает глаза, улавливает в интонациях монаха нечто...
— Что ж Юли так тебя лечит плохо?
— Почему? Наоборот — хорошо! Я от ее снадобий... бодрость, знаешь какая?.. И сплю, видишь как.
— Спишь-то ты, брат, лучше некуда. Только я бы тебя от такой пустячной раны в полдня вылечил.
— Ну уж... — Митя уже не пытается заглядывать в глаза монаху, а старательно прячет свои.
— Знаешь что, князь! Мы с тобой люди простые, деревенские. А тут вроде порядки немного не те. Как бы нам не вляпаться по самый «не балуй».
— О чем ты?
— Не о чем, а о ком! Юли эта — ведьма! Если отец узнает, он тебе яйца оторвет, а если не узнает, так она тебя сама в гроб загонит. Ты пойди к речке да на себя взгляни... И кровь у тебя не останавливается...
Пока монах говорит это, Митя чувствует себя летящим в пропасть: «Узнал! Узнал! Все! Теперь все! Как же так?! Всему конец! И ночам конец! И Юли... Ведьма? Нет! И любви! И ее горячему, сухому (всегда сухому и горячему!) змеей вьющемуся телу... Всему конец!..»
— С чего ты, отче...
— Да все с того... Я говорю, ты пойди к речке, в воду посмотри.
Митя вздыхает и опускает плечи так безнадежно, так горестно, что монаху становится его жалко: «Вот стерва! Как забрала мальца смаху! Надо выручать!»
— Ты вот что, Митрий... Мотать нам отсель надо! И срочно! А то, говорю, как бы с головой не распрощаться.
— Ну уж!
— Запросто!
— Почему? Ты что, очумел?
— Послушай старого кобеля! Не с нашим рылом по княжеским любовницам шастать! Вдруг отец узнает, что тогда? Думал? А если она нарочно? По чьему-то наущению? А? Думал? А если она потом просто пожалуется князю? Ну, это полбеды, князь тебя любит, князь тебе все простит, хотя... Ну ладно. А вот если Олгерд узнает, ты об этом думал? Отца твоего тогда с говном смешают, ему тогда или самому в петлю, или тебе башку с плеч. А вдруг она по Олгердову наущению?
— Олгерду-то я зачем?
— А-а-а! Рассказывать долго! У него своих детей-наследников девать некуда, у него племянников воз и маленькая тележка, а тут ты еще нивесть каким боком, а любимый... Тебя бы тут вовсе не должно быть, а ты вывернулся. Совсем некстати! Да еще так геройски, что Кориат в тебе души не чает... Сковырнут тебя как-нибудь потихоньку — охнуть не успеешь! — Монах чувствует, что хватил лишнего, но думает — ничего, напугать надо крепче.
— У Гедиминовичей так не водилось никогда!
— Не водилось — поведется. Слишком много вас, Гедимининовичей, развелось. Сваливать надо! Истинный Христос! Я пойду? Коней заседлаю?
Митя оглушенно молчит, он уже не может судить трезво. Совсем не ожидал он, что кто-то уже знает, и хотя понимал, что долго так не протянуть, но надеялся, думал, что еще не скоро... И вот вдруг... »А что делать? Юли! Ох, Юли! Неужели ты по чьему-то приказу?! Нет! Не может так быть по приказу!! Хоть бы одну ночку еще! Ох, Юли, Юли! Ведьма милая... Ведьма? А почему она ко мне пристала? Тоже: не могла такая старуха ко мне сама по себе пристать! Значит?!.»
— Ладно, готовь все! Пойду к отцу. Прощаться... Только сначала...
— Только недолго. Вон она, у входа мечется. — Монах выскакивает из шатра радостный, что так легко удалось уговорит княжича, а Юли, зыркнув на него недоверчиво, влетает в шатер:
— Что он тут пел? Смотрит на меня, как на змею, будто...
— Знает он о нас... Узнал...