– Спасибо, – и добавил: – Что же вы теперь думаете делать?
Я сказал бойко (я был в этот момент в состоянии эйфории):
– Я решил вернуться к себе в глушь, тем более что отпуск мой истек. Я очень благодарен вам за помощь, я чувствую себя значительно лучше. Буду продолжать лечиться у себя.
Ответил он так:
– Вы ничуть не чувствуете себя лучше. Мне, право, смешно, что вы говорите это мне. Ведь одного взгляда на ваши зрачки достаточно. Ну, кому вы говорите?.
– Я, профессор, не могу сразу отвыкнуть.. в особенности теперь, когда происходят все эти события.. меня совершенно издергала стрельба..
– Она кончилась. Вот новая власть. Ложитесь опять.
Тут я вспомнил все.. холодные коридоры. . пустые, масляной краской выкрашенные стены. . и я ползу, как собака с перебитой ногой... чего-то жду... Чего? Горячей ванны?. Укольчика в 0,005 морфия. Дозы, от которой, правда, не умирают... но только... а вся тоска остается, лежит бременем, как и лежала. . Пустые ночи, рубашку, которую я изорвал на себе, умоляя, чтобы меня выпустили?.
Нет. Нет. Изобрели морфий, вытянули его из высохших щелкающих головок божественного растения, ну так найдите же способ и лечить без мучений! Я упрямо покачал головой. Тут он приподнялся, и я вдруг испуганно бросился к двери. Мне показалось, что он хочет запереть за мною дверь и силою удержать меня в лечебнице. .
Профессор побагровел.
– Я не тюремный надзиратель, – не без раздражения молвил он, – и у меня не Бутырки. Сидите спокойно. Вы хвастались, что вы совершенно нормальны, две недели назад. А между тем... – он выразительно повторил мой жест испуга, – я вас не держу-с.
– Профессор, верните мне мою расписку. Умоляю вас, –
и даже голос мой жалостливо дрогнул.
– Пожалуйста.
Он щелкнул ключом в столе и отдал мне мою расписку
(о том, что я обязуюсь пройти весь двухмесячный курс лечения и что меня могут задержать в лечебнице и т.д., словом, обычного типа).
Дрожащей рукой я принял записку и спрятал, пролепетав:
– Благодарю вас.
Затем встал, чтобы уходить. И пошел.
– Доктор Поляков! – раздалось мне вслед. Я обернулся,
держась за ручку двери. – Вот что, – заговорил он, – одумайтесь. Поймите, что вы все равно попадете в психиатрическую лечебницу, ну, немножко попозже... И притом попадете в гораздо более плохом состоянии. Я с вами считался все-таки как с врачом. А тогда вы придете уже в состоянии полного душевного развала. Вам, голубчик, в сущности, и практиковать нельзя и, пожалуй, преступно не предупредить ваше место службы.
Я вздрогнул и ясно почувствовал, что краска сошла у меня с лица (хотя и так ее очень немного у меня).
– Я, – сказал я глухо, – умоляю вас, профессор, ничего никому не говорить... Что ж, меня удалят со службы. .
Ославят больным. . За что вы хотите мне это сделать?
– Идите, – досадливо крикнул он, – идите. Ничего не буду говорить. Все равно вас вернут. .
Я ушел и, клянусь, всю дорогу дергался от боли и стыда.. Почему?.
Очень просто. Ах, мой друг, мой верный дневник.
Ты-то ведь не выдашь меня? Дело не в костюме, а в том, что я в лечебнице украл морфий. 3 кубика в кристаллах и 10 грамм однопроцентного раствора.
Меня интересует не только это, а еще вот что. Ключ в шкафу торчал. Ну, а если бы его не было? Взломал бы я шкаф или нет? По совести?
Взломал бы.