– Тиррей, – заговорил Галеран, – эта ночь дала тебе великую власть над нами. Спасти тебя мы не можем. Исполним любое твое желание. Что сделать? Говори. Даже смерть не остановит меня.
– И меня, – заявил Стомадор. – Я могу остаться с тобой.
Откроем пальбу. Никто не войдет сюда!
В этот момент полупомешанный от страха Лекан ворвался в камеру и, прошипев: «Уходите! Перестреляю!» –
был обезоружен Факрегедом, подскочившим к Лекану сзади.
Факрегед вырвал у надзирателя револьвер и ударил его по голове.
– Уже пропал! – сказал он ему. – Опомнись! Смирись!
На, выпей воды. Застегни кобуру, револьвер останется у меня. Эх, слякоть!
– Лекан, кажется, прав, – отозвался Тиррей. Оглушительные действия, брань и стакан воды образумили надзирателя. Чувствуя поддержку и крепкую связь всей группы, он вышел, бормоча:
– Мне показалось… на дворе… Скоро ли, наконец?
– Положись на меня, – сказал Факрегед, – не то еще бывало со мной.
– Решайте, – обратился Ботредж к Давенанту. – Все будет сделано на разрыв сердца!
– Не думайте, – вздохнул Давенант, – не думайте все вы так хорошо для одного, которому суждено пропасть.
Взгляд его был тих и красноречив, как это бывает в состоянии логического бреда.
– Должна прийти, – сказал он с глубоким убеждением, –
одна женщина, узнавшая, что меня утром не будет в живых.
Ей сказали. Неужели не лучшее из сердец способно решиться посетить мрачные стены, волнуемые страданием?
Это сердце открылось, став на высоту великой милости, зная, что я никогда не испытал любящей руки, опущенной на горячую голову. Как мало! Как много! Неизвестно, как ее зовут, и я не вижу ее лица, но, когда вы уйдете, я увижу его. В этом – все. Проклят тот, кто не испытал такого привета.
– Мы увидим ее, милый Тиррей, – сказал Галеран, внимательно слушая речь, навеянную бредом и одиночеством. – Кто ей сказал?
– Как будто кто-то из вас, – встрепенулся Давенант, осматриваясь с усилием, – недавно выходил отсюда.
– Вышли и вернулись, – неожиданно произнес Стомадор, отвечая взглядом пристальному взгляду Галерана.
Ботредж тоже понял. Образы предсмертного возбуждения открылись им в той же простоте, с какой говорил
Давенант. Ночь смертного приговора уравняла всех. На многое довольно было намека.
– Стомадор, – шепнул Галеран, отходя с лавочником к окну, – ведь вы готовы на все…
– Он готов, я с ним, – сказал Ботредж, – но… вы?
– Нет, я не гожусь, – грустно ответил Галеран. – Я –
порченый. Вы сделаете лучше меня, если сделаете.
Слушавший у двери Факрегед мрачно кивнул головой, когда Галеран глазами спросил его.
– Да, – сказал Факрегед, – все мы решились на все, по крайней мере о нас будут говорить с уважением. Пусть идут, только недолго, через час станет опасно.
– О чем вы говорите? – спросил Давенант. – Как длинна эта ночь! Но я не жалуюсь, я никогда не жаловался. Галеран, сядьте на койку, вы уйдете последний.