– Вы поссорились?
Консуэло насильственно улыбнулась.
– Нет, ничего такого не произошло.
– Я ругался с моей женой довольно часто, – сообщил старик, усаживаясь и вытирая лицо платком. – Ничего хорошего в этом нет.
Эти умышленно сказанные, резко прозвучавшие слова еще более расстроили Консуэло. Опустив голову, она исподлобья взглянула на жениха. Ван-Конет молчал и тускло улыбался, бессильный сосредоточиться. Бледный, мысленно ругая девушку грязными словами и проклиная невесело настроенного Хуареца, который тоже был в замешательстве и медлил заговорить, Ван-Конет обратился к матери Консуэло:
– Очень душно. Вероятно, будет гроза.
– О! Я не хочу, – сказала та, присматриваясь к дочери, –
я боюсь грозы.
Снова все умолкли, думая о Ван-Конете и не понимая, что с ним произошло.
– Вам нехорошо? – спросила Консуэло, быстро обмахиваясь веером и готовая уже расплакаться от обиды.
– О, я прекрасно чувствую себя, – ответил Ван-Конет, взглянув так неприветливо, что лицо Консуэло изменилось.
– Напротив, здесь очень прохладно.
Выдав таким образом, что не помнит, о чем говорил минуту назад, Ван-Конет не мог больше переносить смущения матери, расстройства Консуэло и пытливого взгляда старика Хуареца. Ван-Конет хотел встать и раскланяться, как появилась служанка, сообщившая о вызове гостя к телефону Сногденом. Не только оповещенный, но и все были рады разрешению напряженного состояния. Что касается
Ван-Конета, то кровь кинулась ему в голову, сердце забилось, глаза живо блеснули, и, торопливо извиняясь, взбежал он вслед за служанкой по внутренней лестнице дома к телефону проходной комнаты.
– Сногден! – крикнул Ван-Конет, как только поднес трубку к тубам. – Давайте, что есть, сразу – да или нет?
– Да, – ответил торжествующе-снисходительный голос,
– категорическое да, хотя пришлось иметь дело с вашим отцом.
Ван-Конет сжался: среди радости упоминание об отце намекнуло о чем-то и обещало неприятную сцену. Однако «да» все перевешивало в этот момент.
– Черти целуют вас! – закричал он. – Но, как бы там ни было, дыхание вернулось ко мне. Ждите меня через час.
– Хорошо. Признаете ли вы, что я знаю цену своих обещаний?
– Отлично. Не хвастайтесь.
Ван-Конет засмеялся и, глубоко, спокойно дыша, вернулся к фонтану.
Семья молча сидела, дожидаясь его возвращения.
Консуэло печально взглянула на жениха, но, заметив, что он весь ожил, смеется и еще издали что-то говорит ей, сама рассмеялась, порозовела. Догадавшись о перемене к лучшему, Винсента Хуарец посмотрела на Ван-Конета с благодарностью; даже отец Консуэло обрадовался концу этого унизительного как для него, так и для его дочери и жены омертвения жениха.
– Что-нибудь очень приятное? – воскликнула Консуэло, прощая Ван-Конета и гордясь его прекрасным любезным лицом. – Вы задали мне загадку! Я так беспокоилась!
– Признаюсь, – сказал Ван-Конет, – да, меня беспокоило одно дело, но все уладилось. Мою кандидатуру на должность председателя компании сельскохозяйственных предприятий в Покете поддерживают два влиятельных лица. Вот этого я и ждал, от этого приуныл.
– О, надо было сказать мне! Ведь я ваша жена! Я – са-
мое влиятельное лицо!
– Конечно, но… – Ван-Конет поцеловал руку девушки и сел, довольно оглядываясь. – По всей вероятности, мы с
Консуэло будем жить в Покете, – сказал он Хуарецу, – как уже и говорилось об этом.