– Сесть в чистом ресторане, с хорошей услугой, спросить кружку холодного пива – во сне даже вижу.
– А помните Яр, московский? Эх, ничего не умели ценить, батенька! Храм! Шесть холуев несут осетра на серебряном блюде. Водочка в графинчике, и сам графинчик инеем зарос, подлец. Расстегай с вязигой, с севрюжкой при свежей икорке...
– Ах, боже мой, боже мой!..
– Помню, открывался новый «Яр». Получаю приглашение на бристольском картоне с золотым обрезом.
Напялил фрак, гоню на лихаче вместе с Сергеем Балавинским, – помните его по Москве? Приезжаем – что такое? В
большом зале молебен служит сам митрополит. В первом ряду – командующий войсками Плеве при всех орденах, военные, цвет адвокатуры, Лев Плевако, именитое купечество, – все во фраках. . Куда мы попали?. На открытой сцене занавес опущен, бордюр из цветов, образа и свечи...
Восемь дьяконов ревут, как на Страшном суде! Молебен кончен, выходит хозяин, Судаков, помните его – мужичонка подслеповатый, и – речушку: «Милости просим, дорогие гости, кушайте, веселитесь, будьте, говорит, как дома. Все, говорит, это, – и развел руками под куполом, –
не мое, все это ваше на ваши денежки построено. .» И закатил обед с шампанским, да какой! – на четыреста персон.
– Неужели бесплатно?
– А как же иначе?
– Слушайте, да ведь это ж красота, боже мой, боже мой!.. Не ценили, проглядели жизнь, проворонили какую страну..
– Вот то-то и оно-то, и едем в трюме на бобах.
– Не верю! Россия не может пропасть, слишком много здоровых сил в народе. Большевики – это скверный эпизод, недолгий кошмар.
Еще где-то между нар шуршали женские голоса:
– До того воняет здесь, я просто не понимаю – чем.
– А, говорят, в Константинополе нас и спускать не будут с парохода-то.
– Что же – дальше повезут?
– Ничего неизвестно. Говорят, на остров на какой-то нас выкинут, где одни собаки.
– Собаки-то при чем же?
– Так говорят, хорошо не знаю. Мученье!
– А мы с мужем рассчитываем в Париж пробраться.
Надоело в грязи жить.
– А что теперь в Париже носят?
– Короткое и открытое.
Семен Иванович вылез из трюма и записал все эти разговоры. Пароход плыл, как по зеркалу, чуть затуманенному весенними испарениями. Большинство пассажиров дремали на палубе, лениво торчали у бортов.
Негр-повар опять чистил у бочки картошку. Около него сидела Дэво, теософка, и, теребя кружева, рассказывала о пришествии святого духа из Азии через Россию. Повар весело скалился. Бегали в грязных платьицах чахлые дети по палубе, играли в эвакуацию. Откуда-то со стороны надпалубных кают доносились стоны: это, не к месту и времени, рожала жена армейского штабс-капитана. Около кухни член Высшего монархического совета Щеглов, отдуваясь, осовело слушал, что рассказывал ему приятель, белобрысый, маленький человек с лихо заломленной фуражкой астраханского драгуна на жиденьких волосах:
– Прости, а ты тоже задница, а еще помещик. Я мужиков знаю: лупи по морде нагайкой, будут уважать.
– Это тебя-то? – спросил Щеглов.
– И меня будут уважать. Помещики сами виноваты.
Например – в праздник барин идет на деревню, гуляет с парнями, с девками, на балалайке играет. Этого нельзя: хам, мужепес, у тебя папироску прикуривает. Встретят на деревне попа, и помещик сам же смеется с парнями, а этого нельзя, – нужно снимать шляпу, первому показывать пример уважения перед религией.