Испуганный старый Натю разослал своих пастухов во все концы ягельного пастбища — собрать к его чуму ненцев рода Сэротэтто. К ночи пригнала на легких нартах к чуму Натю добрая половина встревоженных сородичей.
— Хасеу[8]! — обратился к сородичам угрюмый старшина. — Хасеу! Великое горе послал на наш род светлый великий Тявуй Нум[9]! Мы разгневали его, и он отвернулся от нас, оставил беззащитными наших оленей и народ свой. Лежит в моем чуме вислоухий варнак урядник. Он наугощался у меня, напился моей водки и сказал, что приказал царь взять из тундры и привезти в его царев город чум с народом, пригнать оленей и доставить дорогие меха, чтобы иньки шили на царевых гостей наши ненецкие одежды. Обещает царь с того, кто поедет, не брать ясака и продержать в своем городе ты иры, сову иры и ненянг иры[10]. Вот, хасеу, какая большая беда догнала нас!
Надрывный протяжный стон закачался над тундрой, над тысячеголовым оленьим стадом и ненецкими чумами. Каждый думал, что горе настигло именно его, что это он разгневал чем-то великого Нума. Стон народа перешел в глухой ропот, словно вдали в море вздымались и обрушивались ледяные торосы. Ропот крепчал, и ненцы с криками надвинулись на старшину рода.
— Мы не поедем в царев город!
— Хасово! Складывать чумы! Надо гнать скорей стада на край ямальской тундры!
— К Ямал-хе! К нашей великой святыне...
— Мы положили царю ясак...
— Великий Ваули[11], научи нас уйти от беды!
— О-ой!
— Беда догонит нас по следам наших стад!
— Натю! Натю, почему ты, мудрый и старейший, не упросил этого царского человека не делать горя нашему роду?
— У злого злое сердце...
— О-ой!
— Никто не хочет оставлять своего рода. Натю, ты слышишь? Никто!
— Пусть едет обратно варнак урядник по следам своим в Салехард[12]!
— Ваули!.. О-ой!
Сэротэтто молчал. Надо было дать народу выкричать свою ненависть, вылить в просторы тундры вековую, но бессильную озлобленность сородичей, дать им время свыкнуться с неизбежностью горя.
Сэротэтто думал, кого отдать уряднику, и не мог ни на ком остановить свой выбор.
Всю ночь думали у тлеющих костров его сородичи, затихшие после вспышки гнева, кому из них выпадет на долю проститься утром с родной тундрой. Всю ночь плакали ненецкие иньки. Тоскливо выли собаки.
К утру приехал на кочевье, извещенный о царской бумаге шаман Мандыр Тибичи. Он посоветовал отдать уряднику сородича-бедняка:
— Потеря бедного будет не так обидна и тягостна.
Сэротэтто обрадовался.
— Отдать надо Сяско! Я за него и его ачекана[13] уже два ясака царю клал.[14] У него десяток олешек, и он тащится за родом, как израненный волком олень за здоровым стадом.
Старейшие рода согласились, что ничего мудрее нельзя придумать.
— Пусть едет Сяско и его семья. Такова воля Великого Нума! — сказал шаман ненцам.
— Пусть едет Сяско! Его горе будет меньше. У него мало оленей.
— Он ничего не оставляет в тундре.
— Ему легче перенести горе.
— Он лучший плясун рода. Он покажет наши пляски царю.
Пусть едет Сяско! — кричали сородичи, у которых были тысячные стада оленей, богатые чумы, праздничные хоры[15].
[8] Мужчины, мужи.
[9] Вышний бог.
[10] Месяц отела важенок, месяц разлива реки и комарий месяц.
[11] Ненецкий вождь, боровшийся в первой половине XIX века против царского ясака.
[12] Обдорск.
[13] Мальчишку.
[14] За неимущих сородичей ясак царю клал старшина рода.
[15] Белые самцы-олени.