Корсет, альбом, княжна Алина (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

  Алина перевела дух. И рискнула вытащить из рукава последний козырь.

  - Pachette! - сказала она как можно мягче. - А вот представь на миг, что Дмитрий Ларин попросит твоей руки... Неужто откажешь? Да хоть и откажешь, родители твоих слов в расчет не примут. Ведь Ларин, как ни крути - это хорошая партия...

  - Вот и бери его себе, если он такая хорошая партия! - рассердилась Пашетта, которая не хуже Алины знала и крутой норов своего батюшки, и его суждения о подходящих женихах для дочери. Слова кузины показались ей злым пророчеством. - Забирай его себе, а мне оставь моего Грандисона!

  Она схватила одну из вышитых подушек, раскиданных по кушетке, и замахнулась, чтобы запустить ею в Алину. Но в этот миг запас прочности старенького рекамье подошел к концу - его изогнутые ревматические конечности не выдержали пылких порывов резвой барышни. Раздался сильный треск. Перед Алиной взметнулись кружева нижней рубашки и толстые пятки кузины Пашетты. На пронзительный визг своей госпожи в будуар влетела Акулька-Селина.

  Княжна опустила голову, чтобы скрыть беззвучный хохот.

  Альбом

  Княжна Александра проснулась почти в полдень. Чувствовала она себя не лучшим образом - кажется, во вчерашнее бламанже повар Матвеевых добавил не самые свежие сливки. Да и в целом угощение у них было довольно простецким, словно где-нибудь в Тамбове или в Киеве... Был бы жив папенька - остался бы недоволен, что дочь не брезгует посещать подобные приемы. По его мнению, это роняло княжеский титул.

  Маменька же, овдовев, положила княжескую гордость в карман и охотно наряжала Александру на любой бал и на любой званый ужин, куда их приглашали. Каждая новая зима, с ее ярмаркой невест, приносила княгине новые надежды, а окончание зимних балов - новое разочарование... Ее стройную красавицу-дочь - далеко не бесприданницу, между прочим! - никто не торопился брать замуж.

  Голова болела так, что прядь волос, упавшая на лоб, казалась невероятно тяжелым грузом. Кажется, жар... Не открывая глаз, княжна медленно, с усилием подняла руку и откинула волосы с лица. По щеке царапнул металл. Александра распахнула глаза: изумрудный браслет! Она забыла снять его вчера - настолько устала от всех этих разговоров, шума, жара свечей. И взглядов. Очень разных взглядов.

  Еще недавно она не понимала причины своих неудач на балах. Отчего ее приглашают танцевать гораздо реже, чем других девиц? Отчего к ней за все эти годы - с того самого дня, как она стала выезжать в свет - так никто и не посватался? Никакой, даже самый захудалый жених...

  Ответ на этот болезненный вопрос она получила совсем недавно - минувшим летом. Трое княжон и две графинюшки из разных семей, в том числе и княжна Александра, гостили в загородном имении их подруги, юной графини Протасовой. Однажды, склонившись к пышному кусту жимолости и с наслаждением вдыхая тяжелый, удушливо-сладкий аромат, княжна Александра нечаянно услыхала разговор графской челяди, натиравшей пол в парадных покоях. Окно, под которым рос куст, было распахнуто настежь, так что отчетливо было слышно каждое слово.

  - Все, шабаш! Здесь уже навели блеску! Теперь, Грунька, живо наверх! Приберись в барском кабинете! - командовала Матрена, железной рукой управлявшая обширной женской прислугой богатого имения Протасовых; княжна Александра узнала ее по зычному голосу. - Степанида, бросай все и ступай на подмогу кухарке! Баре скоро обедать сядут, а на кухне еще десерт не готов! Глашка, а ты чего прохлаждаешься? В спальнях барышень полы помыла? Али без тычка не знаешь, чего тебе у господ делать полагается?

  - Помыла, помыла, а как же, - зачастила писклявым голоском Глашка, двенадцатилетняя неотесанная девчонка, совсем недавно взятая в барский дом из деревни. - И у нашей барышни с той носатой княжной, и у графинек, и у тех двух - толстухи да чахоточной... Ай!

  Судя по звуку, Матрена в этот момент от души влепила девчонке по физиономии. Глашка заревела в голос, а потом громко взвизгнула - видимо, Матрена решила в педагогических целях, в дополнение к затрещине, еще и надрать своей подчиненной уши.

  - Какая еще толстуха? Какая чахоточная? По именам зови барышень, мерзавка!

  Глашка ревела в три ручья, что-то лепетала в свое оправдание, но княжна Александра уже ничего не слышала. "Чахоточная", - колоколом звенело у нее в ушах. Это было сказано о ней, Александре. Совершенно точно о ней.

  Барышни разместились в трех комнатах. С молодой графиней Протасовой делила спальню ее лучшая подруга, черноволосая смуглая княжна, действительно обладающая весьма выдающимся носом. Соседнюю спальню занимали две графинюшки. А комнату по другую сторону от спальни Протасовой отвели двум княжнам - Александре и Екатерине, глядя на которую, Алина невольно вспоминала свою кузину Пашетту. Впрочем, на фоне Екатерины даже Пашетта, с ее рубенсовскими формами, выглядела бы стройной.

  Глашка отрекомендовала Екатерину толстухой. Сомнений не оставалось: значит, "чахоточная" - это было сказано именно о ней, о княжне Александре.

  Вернувшись домой от Протасовых, княжна имела серьезный разговор с матерью. Она была полна решимости никогда в жизни больше не посещать никаких балов и приемов. Подумывала даже уйти в монастырь. Но княгиня сделала дочери строгий реприманд и пригласила к ней доктора. Уже в который раз. Итогом его визита, как обычно, стал бодрый отзыв о деликатной конституции княжны, которая, по его словам, никоим образом не свидетельствует о легочной болезни. На прощание пациентке был дан совет употреблять больше овощей и фруктов и по возможности чаще выезжать на воды.

  Когда прибыло очередное приглашение на бал, княгиня тоном, не допускающим возражений, приказала дочери ехать к портнихе. Алина равнодушно повиновалась. Она уже больше ни на что не надеялась, но ей не хотелось расстраивать мать. Даже новость о том, что в моду вошли пышные кружевные оборки на груди и плечах, ничуть не порадовала княжну. Исподволь присматривавшаяся к дочери княгиня попробовала по-своему утешить ее - впервые позволила ей надеть на бал свое изумрудное колье, а также серьги и браслет к нему. До сих пор она не разрешала дочери носить эти украшения, сама порой красуясь в них на наиболее торжественных приемах.

  Надевая изумруды матери и невольно восхищаясь их красотой, княжна вспомнила, как кузина Пашетта по-детски искренне завидовала фермуару княгини Ольги Андреевны. Вроде бы совсем недавно это было. Всего два года прошло, а сколько всего изменилось! Кто знает, где теперь те сапфиры с бриллиантами... Муж Ольги Андреевны, по слухам, заложил их после ее смерти. Да и Пашетту уже вряд ли интересуют роскошные украшения - ну куда их носить в той тмутаракани, где она обитает со своим Лариным? Молодой муженек проявил мудрость не по годам - почти сразу после свадьбы увез свою Пашетту подальше от Москвы. И от Грандисона.

  Что ж, каждому свое. У нее, княжны Александры, есть изумруды. Любимые. А у Пашетты есть муж. Нелюбимый. Так почему же в сердце Алины шевелится нечто похожее на зависть к Пашетте?

  Изумруды княгини оказались несчастливыми для ее дочери. Вчера, в этот знаменательный вечер, когда Алина впервые блистала в них, привлекая внимание всего собрания (по крайней мере, ей так казалось) - именно вчера она впервые после долгого перерыва увидела его. Того, кого они с Пашеттой романтично называли Грандисоном. Точнее, это она, Алина, вкладывала в это имя романтический смысл. Пашетте же, которая не читала Ричардсона (и ничего другого тоже не читала), было все равно, называй его Алина хоть Ловеласом, хоть Вертером, хоть Мефистофелем - главное, что у него были синие глаза и стройная фигура.

  Грандисон последние полгода провел в Италии, с размахом отметив таким образом свой изрядно затянувшийся медовый месяц. О том, какое богатое приданое он отхватил за супругой, до сих пор судачили по всем московским и петербургским салонам. И вот он снова в Москве и снова появляется на балах. Но теперь уже не один.

  Княжне Александре казалось, что переживания той поры сейчас, спустя полгода, приутихли в ее сердце. Она ошибалась. Снова с болезненной ясностью вспомнилось, как она боялась, что рано или поздно Грандисон заметит, сколь сильно влюблена в него Пашетта, и тогда... Алине не хотелось думать, что будет тогда. С другой стороны, размышляла она, мало ли барышень вздыхают по этому красавцу! Может, он выберет вовсе и не Пашетту, а ее, Алину. Как знать?

  И вот этим вечером они внезапно встретились на балу у Матвеевых. Княжна Алина, позабыв о том, что хотела вдоволь покрасоваться в материнских изумрудах, забилась в уголок за колоннами, бессознательно сжимая одной рукой веер, а другой - белопенные оборки кружев на груди. Она во все глаза смотрела на счастливицу, которая стала супругой Грандисона. Было чем полюбоваться - молодая княгиня была женщиной высокой и статной, а ее воздушное парижское платье с каскадом серебристых кружев вызвало настоящий ажиотаж в дамском кругу. Но Алина не отрываясь смотрела только на одну деталь ее туалета - сложной формы изумрудное колье и такие же браслеты. Этот богатый гарнитур явно был создан заграничными ювелирами, причем совсем недавно, в духе новейших мод. Какими же старомодными и дешевыми казались по сравнению с ним изумруды самой Алины!

  Из оцепенения княжну вывел легкий хруст - это сломался в ее руке хрупкий резной веер. Алина разжала пальцы, выронила веер и пошла к выходу.

  А на следующее утро она проснулась совершенно разбитой. С трудом встав с постели, расстегнула забытый с вечера браслет, сняла его и положила на туалетный столик. Положила аккуратно, хотя очень хотелось с громким криком вышвырнуть его в окно, словно ядовитую змею. И если бы это украшение принадлежало лично ей - вышвырнула бы непременно. Да, изумруды изумрудам рознь... Счастье бывает разное.

  Алине вдруг до смерти захотелось увидеть Пашетту и рассказать ей все. И получить прощение. Но Пашетта была далеко, и одному богу было известно, суждено ли им когда-нибудь встретиться вновь. И тогда Алина вспомнила об одной вещи, которая могла бы помочь ей справиться с нахлынувшими чувствами. Она выдвинула нижний ящик инкрустированного перламутром бюро, стоящего в углу будуара, и вытащила оттуда небольшой альбом в переплете из голубого бархата. Пролистнула до последней страницы. Там, в самом конце, корявыми буквами было выведено:

  Кто любит более тебя,