Советы по домоводству для наемного убийцы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Dovidenja[4] — говорит Радован, прощаясь со мной у входа в международный терминал для вылетающих. Я запрещаю ему входить со мной внутрь. Его солнцезащитные очки — такая же приманка для ФБР, как пидор на раскаленной крыше. Дурость сразу выдает дурака. Утром я наголо обрил голову и постарался одеться, как настоящий русский: черная кожанка, самые затрапезные джинсы и кроссовки «Пума Путин».

В дверях я обернулся и послал киношно-воздушный прощальный поцелуй. Мунита предложила присмотреть за квартирой в мое отсутствие, но я сказал «нет». Мы доверяем друг другу, но не настолько же. Чтобы секс-бомба шесть месяцев тикала и ни разу не взорвалась? Еще какой-нибудь перуанский сучара будет вытирать свой мерзкий любовный пот моими полотенцами от «Прада».

Регистрация проходит гладко. Худосочная блондинка с ямочками на щеках говорит, чтобы я не волновался по поводу своих сумок. Я их снова увижу в Загребе. Для багажа у них вроде как прямой рейс. Паспортный контроль требует самоконтроля. Пока офицер восхищается ручной работой китайцев, я изображаю из себя Игоря. Затем двое из секьюрити с важным видом требуют, чтобы я выложил мобильник, бумажник и все монеты из карманов. Потом приходит черед пиджака, ремня и кроссовок. Вместе с мелочью я выкладываю сомнительную штуковину, которая сразу привлекает их внимание. Мое сердечко мгновенно перескакивает с самбы на рок. Оказывается, в кармане затрапезных джинсов лежал одинокий патрон, девятимиллиметровый золотой красавец к браунингу «хай пауэр», который мне подарил Давор по случаю моего приезда в Нью-Йорк.

— Это что? Пуля! Нет? — спрашивает миниатюрная латинос в униформе с жутким шопинг-молловским акцентом.

— А?.. Ага. Это… это сувенир, — парирую я.

— Сувенир?

— Ну. Эту штуку… извлекли из моего мозга, — объясняю с лицом, не оставляющим сомнений: для моего мозга это имело необратимые последствия.

Она это проглатывает. И после профилактического массажа отпускает.

Никогда не смогу привыкнуть к тому, что теперь в самолет с огнестрельным оружием не пройдешь. Пересекать океаны и континенты без пушки — согласитесь, это не по-мужски. Гребаное 11 сентября… пристрелил бы Бен Ладена. Но как я его пристрелю, когда мне не дают пронести на борт пистолет?

Мысленно я уже был в Загребе, когда возле нашего гейта нарисовалась маленькая неприятность. Откуда ни возьмись, появились два федерала и двинули прямиком к пассажирам с билетами, готовящимся пройти на посадку. Я в очереди последний. Что это они, ясно, как божий день. Секретного агента я учую даже из Нью-Джерси, как сучку в течке. Пиджаки «Н&М», типичные солнцезащитные очки и классическая фэбээровская стрижка из персонального салона в ди-си[5]. Полуофициальный стиль — глянцевитый и немного выпендрежный. Невольно вспоминается Майкл Китон в «Множестве».

Я тут же ныряю за спины каких-то патлатых ребят и, подхватив сумку, сваливаю отсюда. Dovidenja, Загреб. По этому случаю мое сердечко выбивает оглушительную барабанную дробь. Так в симфонических оркестрах изображают приближение чего-то угрожающего. Я не оборачиваюсь. «Никогда не оборачивайся, если сзади опасность!» — часто повторяла мне мама. За шесть минут такой ходьбы мой лысый череп превращается в тропики после дождя. Один зал сменяет другой. Народ на меня таращится так, будто в сумке у меня Саддамовы яйца. Наконец я замечаю всенародную табличку и быстро сворачиваю налево. В сортире я перевожу дыхание и протираю башку. Еще несколько минут я просто стою. Трое бизнесменов косятся на меня, как на головореза из России, который только и ждет, когда они уже домоют свои грязные лапы. И вот я снова выхожу в открытое море. Нет. Пока еще нет. Я тут же ныряю обратно, завидев в коридоре одного из Майклов Китонов. Меня он не засек. Прошел мимо.

Я захожу в кабинку и делаю вид, что занимаюсь тем самым.

И куда мне теперь податься? Мой гейт мне заказан. Это слишком рискованно. Китоны ждут меня там с улыбочками провинциальных родственников. Выход? Ответ приходит в виде брючного ремня, кончик которого промелькнул из-под перегородки, отделяющей мою кабинку от соседней. Я тихо молюсь Всевышнему. Наконец Ремень, завершив процедуру, покидает кабинку. Я толкаю дешевую дверцу, и наши взгляды встречаются поверх шеренги умывальников. Господь меня услышал: у Ремня такой же бритый череп. Они с Игорьком близнецы-братья. Два лысых, полноватых путешественника, если не считать того, что Ремень чуть постарше и в незаметных очочках без оправы. Впрочем, его возраст уже непринципиален, потому что Игорек вырубает его почти бесшумным ударом по загривку, прямо в точку «джи». Очочки падают в раковину, а голова стукается о зеркало. Крови нет. Тип довольно грузный, даже мне даст фору, но я снова затаскиваю его в кабинку, где он облегчился напоследок, и закрываю за собой дверь.

Проверяю пульс. На нуле.

Только сейчас — во жуть-то — до меня доходит, что мой клиент № 67 — священник. Его шею обрамляет белый пасторский воротничок. Черная рубашка, черный пиджак, черное пальто. Белая кожа. Я обыскиваю его карманы в поисках билета, паспорта и бумажника — эврика! Токсичный Игорь стал преподобным Дэвидом Френдли. Родился в Вене, штат Вирджиния, 8 ноября 1965 года. О’кей. Я не возражаю. Американцем я еще ни разу не был. Куда он летит? На билете значится Рейкьявик. Вроде как Европа. Не без труда стаскиваю с толстяка пальто и пиджак, потом начинаю расстегивать рубашку. Лысина у меня опять в испарине, и дышу, как паровоз. Услышав, как кто-то вошел в туалет, я замираю и стараюсь не пыхтеть громче, чем журчит его струя. За грохотом сливного бачка следует ровный гул электросушилки.

Как только дорога расчищается, я выхожу из-под сени джейэфкейских[6] струй — возродившийся в вере христианин с накрахмаленным нимбом вокруг шеи и новой миссией: гейт № 2.

Глава 3. Самолетом в Исландию

Охренеть. Я лечу над северной Атлантикой со скоростью звука, и при этом душа усопшего меня нагнала. Я ужом верчусь в тесном кресле у иллюминатора в окружении сплошных блондинок и вкрадчивых мужчин. Боль в ногах адская. Не иначе как у мистера Френдли есть в раю высокие покровители: целый сонм ангелов тычет в меня своими острыми ноготками и душит пастырским воротничком.

Святой отец — что может быть хуже?

Однажды во время войны мне приказали охранять церковь в деревеньке неподалеку от Книна. Сербы хранили там снаряды, перед тем как мы установили контроль над этим районом. Туманным воскресным утром словно из-под земли вырос мудаковатый деревенский священник, пожелавший провести там мессу. Я сказал «нет». В церковь вход всем заказан. Это был старик с седой бородой и седыми волосами в ушах. Он больше смахивал на монаха, чем на священника. На лице печать безмятежной усталости. Смотреть в его глаза было все равно что заглянуть в загробный мир: два мертвых озера в вечнозеленом лесу. Казалось, он уже не жилец и все ему до фени. Как если бы его жену и дочек изнасиловали у него на глазах, а затем порезали на куски или что-то в этом роде. Не говоря ни слова, он направился мимо меня к дверям. Я рванул к нему и закричал на чистом хорватском, что вход в церковь для всех закрыт.

— ДЛЯ ВСЕХ, МАТЬ ТВОЮ ТАК! — проорал я в его волосатое ухо.

Он на секунду прикрыл веки, затем шагнул к двери. Я попробовал оттолкнуть его винтовкой, но у меня не очень вышло. Не хотелось мочить старика, без пяти минут Духа человеческого, если не хуже. В чистейшей тишине воскресного утра он достал здоровенный ключ и отпер деревянную дверь. За четыре года войны я застрелил больше людей, чем у меня предков в роду, но сейчас я дрожал, как те самокрутки, что мне предстояло вскоре выкурить. Что за черт? Меня сделал восьмидесятилетний безоружный монах! Как такое могло случиться? И когда он вошел в церковь, я окончательно потерял голову и выстрелил ему в спину. Он рухнул на пол с раскинутыми руками, зеркальное отражение парня, висящего в этой позе на противоположной стене.

Я закрыл дверь и, привалившись к ней спиной, осел на землю. У меня могли бы потечь слезы, но война их давно осушила. Поэтому я просто сидел с окаменевшим лицом и костерил все подряд: мою страну, его страну, нашу страну и эту блядскую войну. Я выкурил сигарет двадцать. Мое воскресенье в преисподней. Хоть я и убил святого человека, моя реакция на это удивила меня самого до крайности. Мне и раньше приходилось убивать стариков, однажды вроде даже женщину, но при этом я никогда не страдал от морального похмелья. А тут на мои плечи легли тонны груза — кажется, сама эта церковь. Я чувствовал, как у меня режутся рога, а сзади отрастает хвост, мешая мне нормально сидеть.

А потом у меня поехала крыша. Мне стало мерещиться, будто звук от моего выстрела разрастается в пустой деревенской церкви, заполняет ее всю и поднимается до самой звонницы. Я даже услышал, как бронзовый колокол резонирует от гнева. И мою черепушку тоже распирал тяжелый чугунный гуд. Ничего не соображая, я принялся палить по этому чертову колоколу, как какой-нибудь псих по разбегающимся курам в плохом вестерне. А тот стонал в тумане, точно рожающая баба.

После того как я всадил в колокол полтора десятка патронов, раздалась совсем другая стрельба. Я тут же распластался в мокрой траве. Пули свистели над головой так, словно все черти разом открыли пальбу. Через мгновение повылетали стекла, а затем сама церковь взлетела на воздух в столбе желтого пламени. По спине забарабанили падающие осколки, как будто массажист прошелся по ней железными пальцами, какой-то обломок шандарахнул по моей каске. Я почти потерял сознание.

Убивший церковника будет погребен под развалинами церкви.

С тех пор моя нога не ступала в храм. Не один месяц мою юную, но уже искореженную душу терзал образ восьмидесятилетнего Иисуса, ничком распятого на каменном полу. Каждую ночь я загонял в него здоровенные железные гвозди, в спину, в сердце, а затем он взрывался, окрашивая весь мир в багрянец.

В самолете на большом экране показывают сериал «Сайнфелд». Нас возвращают во времена дурацких стрижек. Сам Сайнфелд типичный американец. Занятный, но без чувства меры. Пошловат, как сто лопат. Одет безвкусно, шутки безвкусные. В этом весь Сайнфелд. Нам бы что-нибудь поизящнее.

Рядом со мной какой-то тип читает очередной ужастик про мафию (ну сколько еще томов можно написать о сицилийских отморозках?). То и дело он цедит «да» или «нет» пожилому джентльмену, сидящему у прохода и глотающему таблетки из специальной коробочки. Видимо, таблетки развязывают язык, потому что он не дает соседу читать, задавая тому элементарные вопросы с каким-то немыслимым акцентом. Выясняется, что этот говорун — исландец, а читатель — баскетболист, родившийся и выросший в Бойсе, штат Айдахо, а сейчас переезжающий на правах свободного агента в «Шнифель стикхольмерс» или что-то в этом роде — скромную команду в исландской баскетбольной лиге.

Ах да. Забыл сказать. Во время рейса компании «Айслендэйр» Нью-Йорк — Рейкьявик курить запрещено. Этим меня сразу обрадовали у гейта № 2. Мое изгнание сделало разворот на север. На экране то и дело, оставив в покое Сайнфелда с его стрижкой, показывают наш маршрут: красный самолет размером с Великобританию медленно ползет вверх через Атлантику мимо чего-то белого, вроде как Гренландии, если верить комментарию из кабины пилота. Исландия, с другой стороны, выглядит довольно зеленой. Пожилой сосед, мистер Умник, в течение десяти минут объясняет свою теорию возникшей путаницы. Когда норвежские викинги открыли Исландию за сколько-то там лет до 1000 года, они обнаружили на этой земле ирландских монахов, которые уже успели ее назвать Исланд, то есть Земля Христова, так как Христос на их языке звучал как Ису. Но викинги восприняли на слух Исланд как Айсланд[7]. Чему я только рад. В противном случае я бы сейчас летел в Христландию.

[4] Пока (хорват.).

[5] DC — округ Колумбия.

[6] JFK — аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди.

[7] Буквально: «ледяная земля».