У Бюрке в ранце была фляжка с вином, но сам он не пил, а больше угощал Линдеманна. Это вино поддерживало угасающие силы господина директора.
Но часов в десять утра Линдеманн уже еле двигался. Бюрке объявил привал в лесу. Повсюду слышались взволнованные голоса. Немцы, приютившиеся здесь раньше, перекликались, ругались, совещались. Потом появились дети с белыми флажками на шестах, сообщившие, что русский офицер прислал их сюда и что он говорит, этот русский офицер, что надо сдаваться и никому не будет плохо, а всем будет хорошо. Всех накормят, а раненых перевяжут. И пленных уже кормят молоком. Бюрке гаркнул на детей, чтобы они отправлялись к чёрту, иначе он их всех перестреляет. Дети испуганно разбежались.
Потом появился немецкий солдат, который тоже стал уговаривать сдаваться в плен. Берлин капитулировал, Мюнхен сдался американцам без боя, сопротивление кончено.
Бюрке дал автоматную очередь. Стало тихо.
Линдеманн немножко отдохнул, и Бюрке решил двигаться дальше. Он сказал:
— Пошли, ничего, дойдем. Держитесь, Линдеманн. С Бюрке вы не пропадете. Мне парижская гадалка, мадам Ригу, предсказывала, что я умру генералом… Если вы бывали в Париже, вы должны знать эту старую чертовку… Нам бы только добраться до лесов западнее Бранденбурга…
Линдеманн сказал, бодрясь:
— Вы настоящий мужчина, Бюрке. Пошли.
В это мгновение Бюрке заметил между деревьями человека с белым флагом. Это был русский офицер, светловолосый и синеглазый. Синие глаза особенно выделялись на его лице, потому что лицо потемнело от загара. Он стоял на опушке, всматриваясь в темноту леса. В левой руке он держал белый флаг, и солнечный свет, пробивающийся сквозь листву, трепетал на полотнище желтыми пятнышками.
Он произнес несколько слов и замолчал. Позади показались немецкие дети с белыми флажками, надетыми на длинные шесты. Они шли на цыпочках, любопытные, настороженные.
Справа от Бюрке поднялись два немца и пошли навстречу русскому. Их шаги тихо шуршали по траве. Звякнула каска, задетая чьей-то ногой.
Кровь медленно приливала к лицу Бюрке и медленно отливала от лица Линдеманна. И вдруг совершенно неожиданно поднялся во весь рост кто-то, лежащий рядом. Бюрке оглянулся. С поднятыми вверх руками к русскому офицеру шел Винкель. Автомат его остался на траве.
Бюрке взвизгнул и приподнялся на левой руке. Узкая спина Винкеля торчала перед ним. Бюрке поднял автомат и выстрелил в эту спину.
Не взглянув на упавшего лицом вперед Винкеля, Бюрке скрипнул зубами и дал короткую очередь по русскому, по его белому флагу, по детям, стоявшим в отдалении. Листья, сорванные пулями, медленно падали на землю.
Бюрке схватил Линдеманна за руку, и они побежали в глубь леса.
Пробираясь овражками, они вскоре увидели Хавель. Через густо заросшие высоким тростником болота выбрались к сырой низине возле Бранденбурга и здесь, тяжело дыша, сели передохнуть.
Линдеманн сразу заснул, а Бюрке не мог спать. В камыше шевелился ветер, и Бюрке чудилось, что там ползком все ближе к нему подбираются русские, загорелые и синеглазые, как тот офицер. Кругом все спали, бормоча, вздыхая, ругаясь во сне.
Длинные руки Бюрке висели, как плети, между колен.
Через час он разбудил Линдеманна и остальных и сказал, что пора двигаться дальше.
Линдеманн простонал:
— Что вы! Я не в силах подняться с земли!
— Хотите к русским попасть? — спросил Бюрке. — Что ж, оставайтесь. Я пойду один.
— Пойдем, — проворчал Линдеманн.
Они пошли. Кругом было тихо. В небе блестел ноготок молодой луны. Линдеманн бормотал:
— Только бы до американцев добраться!..
— А что американцы! — хмуро сказал Бюрке. — Тоже враги.
Эти слова разозлили Линдеманна, и он быстро заговорил:
— Вы ни черта не знаете! Забили вам мозги ваш фюрер и его клика! Вам бубнили о плутократах, о капиталистах! А знаете, кто привел фюрера к власти, кто давал ему деньги на избирательную кампанию?! Мы! Мы! Люди тяжелой индустрии!
— Тише, — сказал Бюрке.
Линдеманн продолжал, понизив голос: