Китай. Большой исторический путеводитель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но если отбросить их личные амбиции — действительно были основания для тревоги. Все больше людей разорялось, превращалось из самостоятельных ремесленников в людей наемного труда, из крестьян-общинников в арендаторов, а то и попадало в кабалу как к горожанам, пожелавшим обзавестись землицей, так и к почувствовавшим силу «крепким хозяевам» («сильным домам» — вскоре термин станет устоявшимся) из числа своих же соседей, стремившихся обзавестись как можно большим наделом.

Деревенская община противодействовала подобным переменам. В первую очередь — препятствовала тому, чтобы ее члены продавали землю. Благодаря сермяжной мужицкой мудрости крестьяне хорошо понимали, что в скором времени покупатель проявит мироедские замашки, а продавец превратится в никчемного босяка — которого и жалко, и жди от него чего угодно. А то и окажется на положении кабального раба. Община старалась установить порядок, при котором если крестьянин и лишался земли, она переходила бы к односельчанину — в предположении, что, связанный с продавцом (или должником) родственными или клановыми узами, он будет к нему милосерднее.

Но в связи с применением металлических орудий, вообще совершенствованием сельского хозяйства в Китае происходил демографический взрыв, широко осваивались и заселялись новые земли — и вот там-то расслоение неокрепших еще общин на богатеев и голь могло происходить очень быстро. Вельможам, чиновникам и нуворишам там проще было обзавестись землей и посадить на нее арендаторов.

В целом китайцы относились к такой «приватизации» и вообще к появлению толстых кошельков негативно. Во всех головах, от правителя до крестьянина, прочно сидели представления о надежной вертикали власти, способной противостоять стихии и поддерживать порядок, а значит служить гарантией самого существования Поднебесной. Все свыклись со своей мерой подчинения и власти. Собственно, без всяких размышлений о «политике» — эта мера была у каждого в крови с пеленок, с первого знакомства с жесткой иерархией китайской семьи — которой управлял строгий, но заботливый ее глава, отец семейства, и в которой каждый знал свое место. Так что на объявившихся выскочек, имеющих склонность помнить только о своем собственном интересе и для которых традиция зачастую была лишь помехой, смотрели с большим подозрением, они раздражали. Правители понимали, что без того же купечества, без людей предприимчивых нельзя — это кровеносная система, перегоняющая определенные «питательные вещества» оттуда, где они в государстве в избытке, туда, где их нехватка — а по пути немало капает и в казну. Но чтобы «буржуи» слишком высоко подняли голову, чтобы встал вопрос о каких-то либеральных моделях — об этом не могло быть и речи. Поднебесная — это вам не сборище частных собственников, которыми были, по сути, античные полисы.

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ДАОСИЗМА 

В те нелегкие годы (накануне еще более тяжких) в Китае созрело нечто великое — хотя поначалу мало кого поманили его плоды. Откуда к мудрецам Поднебесной пришли эти глубочайшие духовные интуиции, позволившие прозреть, что в завораживающей тишине и покое сокрыты истоки всякого движения и вообще всего в мире? Из почитания сияющего безмолвия Неба, или донеслись из Индии мистические откровения Ригведы? Или еще было Что-то? Или все вместе? Это неизъяснимое получило имя Дао, а свершаемое им миротворение названо Великим Путем Дао.

Согласитесь, каждому есть, что вспомнить — как на него накатывало вдруг нечто странное: или в вечерние сумерки на берегу пруда, когда поблизости никто не галдит, а на водной глади — никакой ряби, или в косых закатных лучах, бьющих сквозь стволы, когда выходишь к лесной окраине — и чувствуешь, что в этих лучах что-то такое плывет, или в пасмурный день, когда весна только набирает силу, и все объято тяжелой сырью, исходящей из набухшего снега, или в необъятном чистом поле в жаркий полдень… Да что это я подсказываю, вам виднее, когда и где. Факт то, что вдруг обомрешь и почувствуешь нечто нездешнее, пришедшее не иначе как из Вечности — потому что знаешь, что то, что в тебе, оно и во всем, даже в том, что прежде казалось неодушевленным.

Несомненно, это же наведывалось и к китайским мудрецам — тем из них, кто был склонен к уединению среди невероятно прекрасных выщербленных скал (культура достигла уже таких высот, что завелись и такие субъекты). Только их души не были искалечены материализмом и научной картиной мира, и они смело заглянули правде в глаза: Это неуловимо, неизъяснимо и необъятно, затаено гораздо глубже, чем инь и ян, зовут его Дао и оно — первопричина всего на свете.

Оно потому такое непостижимое, что приходит из Великой Пустоты, в которой сокрыты корни всех вещей, и само оно — эта Пустота, и из этих корней, свершая свой Путь, Дао непрерывно творит мир. А то, что за всем видимым миром кроется Великая Пустота (пустота кромешная, еще более пустая, чем бездонное небо в солнечный день) — это и логически вполне резонно. Если не пустота — значит что-то, а если что-то — значит, не содержит того, что не оно, а если не содержит — какой же это корень всех вещей? Можно, конечно, возразить, что этим «что-то» может быть и сразу все на свете, — но тогда нет никакой свободы творчества, простора для свершения, а это недостойно Великого Дао. Что же касается сомнения: как это так, из пустоты, да вдруг вся Вселенная — так ведь на то это и Великая Пустота, Пустота Дао. И вообще — китайская философская мысль предпочитала иметь дело с истинами, которые непосредственно переживаются, а не с теми, которые логически выводятся и утрясаются в систему.

Простите, что заболтался. Отмечу лишь, что из такого мировосприятия проистекает глубокий символизм китайской культуры. Понятно, что Дао недоступно никакому умопостигаемому закону — к принципам его движения можно приобщиться лишь символически: например, благоговейно созерцая узор на драгоценный яшме — священном камне китайцев, или, взобравшись на самую-самую высокую гору — уловить волнообразные космические ритмы в вершинах множества окрестных скал. В яшме и в скалах запечатлелся Великий Путь Дао, как запечатлелся он во всей китайской культуре. Запечатлелся, но не застыл, а продолжает свое свершение, И все на свете — и человечество, и песчинка — соучаствует, по мере сил, возможностей и хотения, в этом свершении. Впрочем, это трудно прочувствовать таким европейским профанам, как мы с вами.

Дао правит всем: не только природой, но и человеческим мышлением и человеческим обществом. Но воля человека тоже вовлекается в свершение Великого Пути Дао, имеет космическое значение. Причем воля не только деятельная, но и созерцательная — она даже больше способствует обретению благого дэ. Это давало вставшим на позиции даосизма (религии Дао) санкцию на то, чтобы с чистой совестью покинуть мир людей — стать отшельником. Правда, многие даосы были людьми состоятельными, и их отшельничество разделяло достаточное число слуг. Но и без учета материального фактора — позволить себе уединиться в горах тогда могли немногие, и не так уж много их было позднее — хотя бы в силу коллективистского китайского менталитета, делающего опутывающие человека общественные связи (в первую очередь семейные) почти неразрывными. Но, как мы еще убедимся, даосизм такая же неотъемлемая органическая часть китайского духа, как и конфуцианство. Особенно в области высокой культуры, философии.

Впрочем, были периоды, когда даосизм становился опорой для исконных, народных китайских верований — в противовес пришедшему извне буддизму. Но — еще один культурный парадокс — буддизм стал одной из наиболее распространенных в Китае религий только благодаря тому, что был интерпретирован на основании учения даосизма: такой духовный синтез и породил китайскую версию буддизма — чань-буддизм.

Кстати, еще раз уточним: уход даоса в отшельничество — это, конечно же, проявление нонконформизма, но ни в коем случае не бегство от мира. Вспомним: творческая воля человека — явление высшей космической значимости, если не равноценная воле Неба, то соизмеримая с нею. Существовала и существует сложнейшая система самосовершенствования и медитации, благодаря которой человек, внешне пребывающий в полном недеянии, приобщает свою волю к Великому Пути Дао, поддерживая этим гармонию мироздания. 

Считается, что первым, кто письменно изложил открывшиеся ему основы учения о Дао, был мудрец по имени Лао Дань («Старый ребенок») — больше известный как Лао Цзы (Учитель Лао), умерший около 520 г. до н.э. Лао Цзы долгое время жил в чжоуской столице Лои, служил главным хранителем государственного архива. Однажды, повинуясь, очевидно, внутреннему зову, он оставил службу и уехал на буйволе куда-то на запад (распространенный сюжет китайского искусства). Пересекая границу, он, по просьбе начальника таможни, изложил свое учение в письменном виде в сравнительно небольшой книге «Дао дэ цзин» («Книге Пути и благодати»). Больше о нем ничего не слышали, но благодаря тому воздействию, которое оказало его сочинение на духовную жизнь Китая, Лао Цзы впоследствии был обожествлен.

Другим прославленным даосом был Чжуан-цзы (369–286 гг. до н.э.). Некоторое время он занимал невысокую чиновничью должность (смотрителя плантации лаковых деревьев), потом бросил службу. Спустя годы отклонил предложение занять пост первого министра в огромном южном царстве Чу — с подкупающим прямодушием он мотивировал это тем, что «лучше беззаботно веселиться и развлекаться, валяясь в грязной канаве, чем находиться в ярме у правителя». До канавы, будем надеяться, дело не доходило.

Чжуан-цзы оставил потомкам знаменитый трактат, носящий его имя, и в наши дни доставляющий истинное удовольствие всем интересующимся. В нем и обзор древней китайской философии, и довольно едкая критика взглядов более современных ему мыслителей, в том числе Конфуция. А главное — изложение сути учения о Дао в непревзойденной афористической манере. Одна из самых известных притч — о том, как Чжуан-цзы спал и ему приснилось, что он бабочка, а проснувшись, не мог разобрать: то ли Чжуан-цзы очнулся ото сна, в котором был бабочкой, то ли бабочка видит сон, в котором она Чжуан-цзы. О стремлении конфуцианцев внедрить наиболее справедливые государственные установления он, как истинный даос, отозвался, что их цель — «вытягивать лапы уткам и отрубать ноги журавлям».

Однако на этом остановимся: даосизм учение захватывающее, но сложное и многогранное, и для приобщения к нему советую обратиться к названным первоисточникам и к трудам нашего замечательного исследователя китайской культуры В.В. Малявина.

КОНФУЦИЙ И КОНФУЦИАНСТВО 

Кун-цзы, или, на европейский лад, Конфуций (551–479 гг. до н.э.), первым удостоившийся почетного звания Учителя с большой буквы, родился в царстве Лу (том самом, которое было когда-то уделом Чжоу-гуна) в семье чиновника — ши. Он был из разряда тех людей, которые ни при каких обстоятельствах не ушли бы в горное отшельничество, разве что могли иногда помечтать об этом. Конфуций целиком был захвачен проблемами своего государства, и все его помыслы были о том, как добиться его благополучия. Он всегда горел желанием послужить отечеству не только словом, но и делом — но официальные назначения если и получал, то, как правило, невысокие и ненадолго. Слишком был прям и честен — до полной бескомпромиссности. И служить он хотел не ради чинов — честолюбие было ему совершенно чуждо: «Надо не стремиться занять высокую должность, а готовить себя к тому, чтобы с любым порученным делом справиться наилучшим образом».

Его идеи известны нам по книге «Луньюй» («Беседы и суждения»), составленной его учениками: в ней они описали свои беседы с ним, его поучения и афоризмы. Учитель был посвящен в учение о Дао (согласно преданию, встречался с Лао Цзы) — но склонности вдаваться в его глубины не имел. Его вообще мало интересовали вопросы метафизические: «Мы не знаем, что такое жизнь — что уж нам говорить о смерти?» Важнее всего для него было то, что Дао — источник этического, нравственного закона, который действует в первую очередь через сердца людей. Страстно всегда стремившийся к познанию, Конфуций считал, что оно необходимо для того, чтобы «следовать влечениям сердца, не нарушая правил» — т. е. чтобы сердце стремилось только к благим целям. Конечно, для этого одного познания мало, надо постоянно работать над собой, воспитывать и чувства, и волю: «Только самые умные и самые глупые не могут изменяться». Самосовершенствование не знает предела, не надо останавливаться, когда приходится «превозмогать себя».

Этическим идеалом для Конфуция был правильно воспитанный и правильно «конституирующий» себя, самоопределяющийся человек. Причем человек благородного происхождения — цзюнь-цзы, «сын правителя». Именно такие люди, от рождения приученные стремиться к добродетели ради самой добродетели, призваны управлять простецами, пекущимися преимущественно о своей корысти.

Ничто не ново под луной, и всякое новое — это хорошо забытое старое. Конфуций призывал получше изучать старое и корректировать по нему нынешние реалии. «Передаю, а не создаю. Верю в древность и люблю ее». «Исправление имен» — наиболее известная его политическая установка. Конкретизирует он ее довольно простовато: «Пусть государь будет государем, подданный подданным, отец отцом, а сын сыном». Но за каждым китайским иероглифом не только большая многозначность, но и не меньшая многозначительность. Конфуций сразу обозначает, что основополагающие принципы общественного устройства берутся из семейных отношений. В которых дело сына — во всем повиноваться отцу и любить его, дело отца — мудро управлять своими домочадцами и любить их. Непременно: не только повиноваться и управлять, но и любить. Различие между государством и семьей скорее количественное, чем качественное. Государство — это большая семья, государь — отец для всех. Тезис Конфуция «управлять — значит поступать правильно» означает, что правитель должен следовать не холодному расчету, а прислушиваться к наполненному человечностью сердцу. «Человечность» для него в первую очередь хорошо нам знакомое «не делай другому того, чего не желаешь себе». Благо людей — высшая цель правителя. Любовь, справедливость, великодушие, бескорыстие, верность — черты добродетели, которые должны служить ему мерой. Мудрец знал мир и понимал, что идеалы недостижимы — но «человечность всегда близко». Это та цель, к которой обязательно надо стремиться.

Государство — это слишком большая семья, чтобы с ней мог управиться один правитель. Ему нужны верные помощники. Такими помощниками, достойными того, чтобы называться цзюнь-цзы, он хотел воспитать своих учеников. Размышления о том, какими они должны для этого обладать качествами, какими принципами руководствоваться, занимают немало места в «Луньюй». Преданный помощник своего правителя не должен бояться говорить ему правду, не должен выдавать желаемое за действительное. Возражать, когда чувствует свою правоту. Для того чтобы успешно участвовать в управлении — надо хорошо знать людей, заботиться о них, воздействовать на них и добродетелями, и личным примером. Проявлять отвагу, не забывать о сострадании — и тогда они пойдут за тобой, не страшась трудностей. Надо верить в людей — «все они рождаются искренними, рассудительными и доброжелательными». Не надо жалеть времени на то, чтобы вникнуть в самую суть дела, внимательно выслушать для этого чужие мнения. Уметь выделить главное, не пускаться в сомнительные предприятия.

Чтобы и Небо было в помощь, необходимо, чтобы правильно выполнялись все религиозные и официальные ритуалы — и в этом нет мелочей (сам Конфуций был глубоко благочестивым человеком, помимо совершения всех положенных обрядов, перед всяким важным делом обязательно соблюдал пост).

Люди и во взаимоотношениях между собой должны следовать ритуально-церемониальным нормам — ли. Это понятие к тому времени уже имело свою историю. Во времена Шан и Западного Чжоу оно означало правила поведения, жизненный стиль аристократов, людей благородных. Учитель шел глубже: ли — это залог гармонии в обществе, а основа ли закладывается в семейной жизни: «Служить родителям по правилам — ли при их жизни, похоронить их по правилам — ли после смерти, приносить им жертвы по правилам — ли».