Когда Никита Черноусов встревоженно доложил об этом Прохору, тот пошел в цеха проверить — что же случилось. По тому, как некоторые рабочие смущенно, а то и воровато отводили в сторону глаза, избегая встретиться с его требовательным взглядом, а другие, наоборот, смотрели нагло, как бы насмехаясь над новым управляющим, Прохор понял: действуют они по тайному сговору. Обойдя цеха, Пылаев прошел к Сенцову в завком.
Сенцов выслушал Прохора, не перебивая, как обычно любил делать. Потом наклонился и положил горячую руку ему на колено.
— Откудова у большевиков этакая болезненная подозрительность? И все-то какой-нибудь подвох! Или еще хуже — предательство! Са-бо-таж! — Сенцов рассмеялся. — Ох, модное словечко. А причина, Прохор, плохой работы крайне проста. Объясню фигурально. На лошадь можно накладывать много груза, на то она лошадь. Но настоящий хозяин знает: хоть лошадь тварь и бессловесная, но от непомерной тяжести свалится и больше не встанет. Так и рабочие.
Пылаев сбросил с колена сенцовскую руку.
— А как же на фронте? По твоей фигуральности, там тоже, как в наших цехах, волынку нора завести? Так, что ли?
Сенцов принужденно засмеялся:
— Какую волынку? Новый жупел!
— Христосиком прикидываешься?
— Говорить все можно. А доказательства имеются?
— Доказательства? — Прохор пошел к двери, но обернулся.
Сенцов продолжал сидеть рядом с пустым стулом все с той же гадкой улыбочкой.
— Ты говоришь: доказательства? Твое соглашательское нутро! — И с силой хлопнул дверью.
Дикопольский ужинал с Ольшвангом в кабаре, открытом в подвале оперного театра известным ресторатором, бежавшим на Урал из Петрограда. Дикопольский верил: пройдет несколько дней, и они вновь будут вместе сидеть за столиком, слушать нежный звон хрустальных бокалов и веселые выстрелы пробок из бутылок с шампанским. Но уже не здесь, в Екатеринбурге, а в Перми. И платить за ужин будет не Ольшванг, а он, Ди-ко-поль-ский!
— До скорой встречи, дорогой Альберт Ричардович!
— Счастливого пути!
Их лица стали серьезны, как и подобает при расставании, и они чокнулись.
На другой день Дикопольский отправился в опасный путь с проводником по кличке Верзила, явно уголовным типом, отрастившим длинные, до плеч волосы, которые делали его похожим на попа-расстригу. Сперва ехали поездом, потом на лошадях, и только на рассвете второго дня добрались до глухой малоприметной деревеньки, разбросавшей избы по склону горы у застывшей реки. Ночевали у бывшего лавочника, охотно давшего приют подозрительным путешественникам.
На заре двинулись пешком по крутому берегу. Перешли на другую сторону, стали пробираться густым лесом с расчетом к вечеру выйти на линию железной дороги и по ней — к полустанку, находящемуся за линией фронта. Линия фронта представлялась Дикопольскому, по батальным картинкам Самокиша в «Ниве», с колючей проволокой, окопами, черными столбами взрывов. Здесь, в лесу, — тишина, словно никакого фронта и не было, но Верзила все время настороженно прислушивался к каждому шороху. Бывал он в этих местах не раз и уверенно, по одному ему понятным приметам, вел Дикопольского, ради конспирации надевшего старый извозчичий полушубок и разношенные валенки. С непривычки Дикопольский задыхался, отставал, и тогда Верзила терпеливо ждал, пока он догонит.
Они шли, не встретив за всю дорогу ни единой живой души, не считая зайца, откуда ни возьмись ошалело выскочившего из-под ног. Верзила зло выругался:
— Плохая примета…
Дикопольский заволновался. Но вот Верзила остановился и закурил. Не так, как прежде, пряча папиросу в 82 рукав пальто, а с удовольствием, часто и глубоко затягиваясь, ловко пуская голубые колечки, медленно поднимающиеся вверх и тающие в морозном воздухе.
Дикопольский понял: опасность миновала. И сразу все стало каким-то иным, удивительно красивым, ласкающим глаз, словно его окружали не те же самые ели с похожими на вату снежными хлопьями на мохнатых лапах и кусты, больно царапавшие лицо, когда продираешься сквозь их колючие голые ветки. И даже отталкивающая физиономия Верзилы выглядела симпатичной. Верзила, всласть накурившись, отбросил окурок.
— Скоро придем.
Но едва они вышли на просеку, протянувшуюся к железной дороге, как с противоположной стороны показались вооруженные люди, среди них мальчик. Неожиданность встречи заставила и тех и других остановиться. Даже Дикопольский, мало сведущий в таких вещах, сразу определил: перед ними красные. Армия Гайды одета в новенькое английское обмундирование, а на этих бородачах старые, грязные полушубки.
Увидя двух людей в такой глуши, командир третьего батальона Камышловского полка Костиков, помня строгий наказ Лохвицкого ни в коем случае не открывать огня, крикнул:
— Стой! Кто такие?
Верзила, выхватив револьвер, выстрелил. Красные упали на снег и, не стреляя, поползли. Верзила воспользовался этим и побежал, петляя, обратно в лес. Дикопольский сделал то же самое, но, споткнувшись, пронзительно взвизгнул и повалился лицом в сугроб.
На допросе оправившийся от испуга Дикопольский клялся и божился, что пробирается в Пермь к жене и детям. Уехав по торговым делам в Иркутск и застряв на территории, захваченной белыми, он не виделся с семьей несколько месяцев. Дикопольский показывал бумажки, подтверждающие правильность его слов, и фотографию полной дамы с двумя миловидными девочками. Тревога за их судьбу толкнула его на такой сумасбродный поступок, и он легкомысленно доверился личности, даже имя которой ему неизвестно.
На вопрос Лохвицкого, почему он побежал обратно в лес, Дикопольский ответил, что, увидев вооруженных людей, подумал: это бандиты. Проводник заверил его, что в этих местах никаких боев не происходит и, следовательно, военных нет…
Оттаявший снег оставил на грязном лице Дикопольского светлые полосы, казавшиеся следами слез. Дикопольский мысленно хвалил себя за то, что, вопреки совету Ольшванга, не взял оружия, а письмо надежно спрятано в подкладке жилета.