— За вокзалом, я знаю дорогу, Только гоните скорее, иначе…
— Что иначе?
— Могу передумать.
— Вольному — воля.
— Именно. Золотые слова. Вот я и хочу быть таким. Может быть, первый раз в жизни…
РАССКАЗЫ
КАПИТАНСКИЙ ТАБАК
У Надежды Сергеевны сегодня сразу несколько праздников. Во-первых, нынче день ее ангела. Правда, по теперешним временам день этот отмечают не все, но именно в день Веры, Надежды, Любови она и родилась, так что упрекнуть ее в старомодности — не просто. Кроме того, в этот же день, ровно два года назад, она решилась наконец расстаться с заводской лабораторией, со своей работой. Теперь она заслуженная домашняя хозяйка и очень довольна своим положением.
Встала она с утра пораньше, с первыми лучами солнца, которые, пронизав зеленовато-бурую занавесь пожухлого плюща на балконе, расплывчатым пятном упали на коврик-палас возле кровати. Еще не умывшись, не поставив кофейник на плиту, она обошла всю квартиру. Окинула взглядом спальню, мебель в гостиной и кабинет мужа. Всюду было чисто, опрятно, все хранило недавние прикосновения ее рук. Она широко раздвинула шторы на окне и отправилась на кухню.
Отпивая маленькими глотками кофе из фаянсовой чашки, она прикинула мысленно, сколько осталось до возвращения мужа. Срок его командировки истекал лишь завтра, но она ничуть не сомневалась, что он вернется сегодня вечерним поездом. А раз вечерним, у нее впереди едва ли не целая вечность — целый день. «День-то — год, все можно успеть…» — с улыбкой вспоминает она слова старой своей бабки и поднимается из-за стола. Теперь ей остается только уложить в большую хозяйственную сумку целлофановые пакеты, банки с пластмассовыми крышками, на всякий случай запасную авоську — и она готова.
Центральный рынок расположен в нескольких трамвайных остановках от дома, но Надежда Сергеевна предпочитает добираться до него пешком. Тем более что последний день сентября подарил ей такое ведренное тихое утро.
Конец сентября — сезон арбузов. Их привозят из заволжских знойных степей на длинных самоходных баржах. Бригады шустрых докеров и самостийные артели студентов играючи перебрасывают их в грузовики и рефрижераторы. А здесь, на рынке, на специально отведенном дворе, арбузы и дыни возвышаются над головами расторопных продавцов огромными терриконами.
Надежда Сергеевна подыскивает арбуз повнушительнее и в то же время такой, чтобы было по силам донести. Наконец выбор сделан, и она пересекает двор, попадая в ряды натюрморта и сразу же окутываясь туманом устоявшихся здесь крепких запахов. Чебрец и мята перебиваются сильным, щекочущим ноздри духом укропа и смородинового листа, к этому примешивается тонкий, веющий как бы издалека аромат поздних яблок, и вдруг — грибы, их вкусный, слегка прогорклый, ни с чем не сравнимый запах тугой волной ударяет откуда-то, точно из-под земли.
Надежда Сергеевна любит здесь бывать. За чем бы ни устремлялась она на базаре — не минует эти ряды. Ей кажется, что здесь пахнет детством: и лесом, и садом, и полем одновременно.
Но вот сделаны все покупки, большая сумка и сетка с арбузом оттягивают руки Надежды Сергеевны, она медленно выбирается из сутолоки, минует центральный выход и бредет сквером в сторону дома. Не доходя перекрестка, там, где сквер пересекает широкий проспект, ведущий к вокзалу, она устраивает свою ношу на ребристой скамье и присаживается отдохнуть. Сегодня, в будний день, сквер почти пуст. Лишь вдалеке голубеют две детские коляски, возле которых примостилась на такой же скамье женщина с книгой, да дворник, лениво взмахивая метлой, сгоняет к решеткам потемневшие от первых дождей палые тополиные листья.
Надежда Сергеевна, собравшись было подняться, увидела вдруг, как с проспекта свернула в сквер шумная пестрая толпа. Буквально за минуту были заняты все скамьи. Рядом с Надеждой Сергеевной разместились стриженный наголо парень со стареньким рюкзаком за плечами и его подружка, неловко держащая в руках растрепанный букет полевых цветов. Парень отламывает от большой плитки кусочки шоколада и кормит ее с ладони. Она тянется, тянется через его плечо к щеке, напрягая тонкую шею, и, прикоснувшись к щеке губами, вздыхает:
— Знаешь, я научилась определять с точностью до одного часа, сколько времени назад ты побрился.
— За два года разучишься…
— Я приеду к тебе…
На соседней скамье выпалили в крону тополя пробкой от шампанского и, роняя на асфальт густую белую пену, стали разливать вино по эмалированным кружкам. Резко взвизгнул магнитофон, висящий на плече у парня в потертом замшевом пиджаке.
— Все могут короли-и-и! — захлебываясь, закричала певица в небо.
— Эх, братцы… — выпив шампанское, вздохнул сутуловатый скуластый мужчина. — Гармонь бы теперь! Ну, разве ж так провожают?.. Гармонь бы… хромку двухрядную!
Надежда Сергеевна силилась подняться, уйти, она чувствовала себя неловко в этой оккупировавшей сквер компании, но что-то точно приковывало ее к скамье, и она никак не могла оторвать взгляда от сутулого мужчины, свертывающего из газеты цигарку, от стриженых ребят с транзистором, от седой, но молодой еще женщины, приложившей к глазам кружевной платок. И у нее тоже вдруг к горлу подступили слезы…
Паровоз вот уже больше часа давал протяжные, разрывающие душу гудки. Наденька стояла рядом с Петром на перроне, вцепившись в его локоть мертвой хваткой; все происходящее вокруг казалось ей наваждением, нелепым жутковатым сном, и она сжимала и сжимала руку Петра, морщиня и сминая возле локтя его отутюженный китель.
Июньский день был дождливым и прохладным. Над городом висели низкие сизые тучи. Порою ветер порывисто подгонял их, освобождая лоскут серого неба, и тогда на фоне этого на минуту освобожденного пространства можно было увидеть ровные ряды наших штурмовиков, медленно плывущих на запад. Через мгновение тучи вновь заслоняли самолеты, а над городом, над вокзалом продолжал висеть их далекий, но густой и надрывный гул.
Рука Наденьки мелко подрагивала. Петр осторожно разжал ее пальцы у себя под локтем, поднеся к губам, погрел дыханием и поцеловал поочередно каждый палец. Мимо них медленно, скрежеща на стыках рельсов тормозами, двинулся состав. Женщины с детьми на руках, седые старцы, девицы в беретах — все, кто стоял впереди их, ближе к поезду, будто вместе с платформой двинулись вслед убыстряющим ход товарным вагонам. Наденька видела из-за плеча мужа лишь головы и высоко поднятые руки, простертые вслед убегающим вагонам. А из окон теплушек, из приоткрытых дверей высовывались стриженые головы…
Зычно, простуженно продолжал кричать паровоз — теперь уже где-то дальше, на запасных путях.
Петр набил табаком трубку, разжег ее, прикрывая ладонью от ветра, и посмотрел на часы.
— Ну вот, Надюша… скоро и наш подадут.
— Не плачь, девчо-о-нка… пройдут дожди! — доносился нестройный речитатив из-под тополя. Там, на другой стороне дорожки, присыпанной светлым речным песком, пили шампанское почему-то без стаканов. Ребята, отпив глоток, передавали сверкающую фольгой бутылку по кругу. Вот очередь дошла до девушки с пышной красивой прической, она поднесла тяжелую бутылку к губам, поперхнулась и, передав ее дальше, закрыла лицо руками.