Под громкие возгласы труб и бой барабанов он ехал рядом с отцом в украшенной драгоценными камнями хауде на спине величественно шествовавшего любимого слона Акбара. Впереди рядами шли слуги, неся подносы даров – жемчуга, драгоценные камни и специи, включая россыпь самого лучшего шафрана, посланного султаном Кашмира с его собственных полей.
Когда шейх Мубарак и двое других мулл начали читать суры из Корана, Салим мельком взглянул на свои руки. Этим утром мать с помощью служанок расписала их хной и куркумой на удачу. К его некоторому удивлению – и облегчению, – Хирабай приветствовала его помолвку со своей племянницей. Возможно, соображение, что любой ребенок, родившийся в этом браке, будет на три четверти раджпут, перевесило ее неприязнь к отцу Ман-бай, подумал Салим. Он немного поерзал на месте, ощущая тяжесть свадебной диадемы с алмазами и жемчугом, которую на голову ему водрузил сам Акбар.
Когда муллы наконец закончили свой речитатив, шейх Мубарак повернулся к Ман-бай, укрытой сверкающим пологом, чтобы задать обычный вопрос:
– Согласна ли ты?
Салим услышал, как она приглушенно дала утвердительный ответ, слегка кивнув. К ним вышел слуга с красно-зеленым эмалевым кувшином и, когда Салим протянул ему руки, облил их розовой водой. Затем другой слуга вручил ему кубок с водой, из которого нужно было сделать глоток в знак заключения союза. Вот я и женат, подумал Салим, когда прохладная жидкость сбежала по его горлу. Это казалось невероятным.
Свадебные празднества были в полном разгаре, но принц едва замечал кружащихся танцовщиц из Раджастхана в бренчащих сандалетах и украшенных золотистыми блестками красных поясах и гибких акробатов с мускулистыми телами, мерцающими от масла, которые устроили увеселительные представления; не слышал осторожный смех придворных женщин, сидящих за резным деревянным щитом-джали, откуда они могли наблюдать за происходящим, не выдавая своего присутствия. При этом он совсем не притронулся к поданным яствам – жареным фазанам и павлинам, украшенным их собственными позолоченными хвостовыми перьями, молодому ягненку, приготовленному с сухофруктами и специями, а также сладостям из фисташек и миндаля. Этот день я должен запомнить навсегда, думал Салим. Сегодня я стал мужчиной. Теперь я буду владеть своим собственным хозяйством и у меня будет невеста из такого же знатного рода, как и моя мать.
Снова исполнившись уверенности, он поглядел на сидящую рядом с ним сверкающую миниатюрную фигуру, ощутив нарастающее волнение при мысли о том, что совсем скоро ему предстоит познать новую женщину. Салим с улыбкой вспомнил, как Хамида – а вовсе даже не отец – попыталась побеседовать с ним, научая, как ублажить молодую невесту. Разумеется, из скромности бабушка не могла говорить слишком откровенно, но он понял, что она хотела донести до него – с девушкой следует быть внимательным и нежным. Так тому и быть. От Гиты Салим обучился многому. Он стал понимать, что, обуздывая свою собственную нетерпеливую страсть, он может доставить немало удовольствия обоим. К Гите он попал нетерпеливым юнцом, неумелым, исступленным и неловким, как жеребец, которого сводят с кобылой, но стал с нею искусным любовником… И все же, хоть в намеках Хамиды на необходимость освоить искусство любовных ласк он и не нуждался, ему оказалось полезным просветиться относительно обрядов брачной ночи – ведь следующим утром их ложе осмотрят, чтобы удостовериться, что соитие действительно произошло и что его невеста была девственна…
Три часа спустя слуги Салима сняли с него свадебное облачение и драгоценности в спальне гарема в новых покоях, которые даровал ему отец. По другую сторону зеленой парчовой завесы его невеста, которую ее служанки омыли и умастили благовониями и маслами, ждала его на брачном ложе. Когда он остался нагим, слуга принес ему зеленый шелковый халат и облачил в него Салима, закрепив изумрудными зажимами у шеи и на груди. Затем слуги ушли. Немного помявшись, Салим поглядел на парчовые занавеси, мерцающие в мягком свете масляных ламп, горящих в нишах по углам палат. Не то чтобы он нервничал, скорее ему хотелось запечатлеть в памяти этот миг. Быть может, однажды он станет падишахом, а раджпутская принцесса, с которой он собирается разделить ложе, возможно, станет матерью будущего падишаха. Это уже не торопливые удалые утехи на базаре, но новый этап в его жизни и судьбе династии… Однако при мысли о женщине, ждущей его с другой стороны тех занавесей, в нем поднялось желание, вытеснив все остальное.
Салим отодвинул полог и ступил в спальню. Сидящая за ним Ман-бай была одета в халат персикового цвета, сквозь его почти прозрачную ткань угадывалась линия грудей. Ее длинные густые темные волосы вились по плечам, а в ушах мерцали рубины. Шею обвивала тонкая золотая цепь, также украшенная рубинами. Но Салима поразило возбуждение, которым горели ее темные, обрамленные длинными ресницами глаза, и смелая, уверенная улыбка. Юноша ожидал увидеть в жене застенчивость, даже робость. Сулейман-бек поддразнивал его на этот счет и просил не пугать ее замашками в духе публичных домов, но сейчас Салим чувствовал явное вожделение Ман-бай. Расстегнув свой халат, он уронил его под ноги и подошел к постели, сожалея, что еще пока не может впечатлить девушку полученными в боях шрамами. Он сел на край постели возле Ман-бай, но не притронулся к ней, внезапно растеряв всю свою уверенность. Тогда она мягко взяла его за плечи своими расписанными хной руками, легким толчком откинула его на постель перед собой и прошептала:
– Приветствую тебя, брат.
Не нуждаясь в дальнейшем ободрении, Салим привлек ее к себе и поцеловал, чувствуя, как ее полные губы открываются навстречу ему. Затем, освободив ее от прозрачных одежд, начал обводить руками мягкие линии ее тела. Ман-бай была изящно сложена и тонка в талии, но с широкими чувственными бедрами и большой грудью, больше, чем у Гиты, решил Салим. Она начала исследовать руками его тело, не такими уверенными и умелыми движениями, как это делала Гита, но зато нетерпеливо и дерзко.
Раздвинув бедра Ман-бай, Салим начал ласкать ее. Она задрожала всем телом и часто задышала. Вскоре, выгнув спину и прикрыв глаза, начала тихо вскрикивать, прижимаясь так плотно, что он чувствовал, как тверды ее соски. Несмотря на юный возраст, Салим познал достаточно женщин, чтобы понять, что сейчас она не желала, чтобы он останавливался. Сдерживая себя, он попытался осторожно войти в нее. Это оказалось не так просто. Юноша никогда не занимался любовью с девственницей, но знал, что должен постараться не причинить ей боль. Тут он снова ощутил, что его юная жена охвачена желанием. Ее крики становились все громче, и, обхватив руками его крепкие мускулистые плечи, она подгоняла его. Его толчки стали резче и быстрее. Крики Ман-бай перешли в стоны, но явно от наслаждения, а не от боли. Тогда Салим почувствовал, что прорвался сквозь что-то внутри нее, и оказался глубоко в ее лоне. Они двигались, как одно целое, их влажные от пота тела были крепко сцеплены. Салим зажмурил глаза и закинул голову назад. Он пытался сдержаться еще немного, но не смог. Наступила развязка, и он слышал, как его собственные восторженные стоны смешиваются со сладострастными вздохами Ман-бай…
Салим молча лежал возле своей жены, уронив руку на ее пышные ягодицы. Сила ее вожделения слегка ошеломила его, но он был рад видеть, как Ман-бай дерзко наслаждается соитием и в свою первую брачную ночь нетерпелива и не испытывает смущения. Высвободившись из его рук, она села и, откинув свои мокрые от пота волосы с лица, заговорила первой:
– О чем ты думаешь, брат?
– Что с женой мне повезло.
– И мне повезло с мужем. – Она обвила руками его шею. – Мне говорили, что ты красив, но невестам часто рассказывают неправду о мужчинах, за которых семья хочет выдать их замуж. Я ведь запомнила тебя просто неловким мальчишкой…
Следующим утром простыни с брачного ложа были должным образом осмотрены, и бой барабанов объявил, что брачная ночь состоялась. Среди тех, кто пришел отдать почести новобрачным, был Абуль Фазл.
– Я сделал запись в имперских хрониках, которая гласит, что светлейший принц вчера связал себя узами брака с ярчайшим бриллиантом целомудрия в империи, – объявил он в своей обычной велеречивой манере.
Салим слушал вежливо, как и всегда, но был рад, когда летописец удалился.
Дальше последовали празднества, как и задумал Акбар. Свадебные дары со всех концов империи – драгоценные камни, блюда из нефрита, серебра и золота, высоко ступающие арабские скакуны, расшитые шали из тончайшей шерсти (еще один подарок от усмиренного султана Кашмира), и даже пара львов – все это было показано жителям Лахора. Вдоль берегов реки Рави были устроены гонки на верблюдах. К своему большому удовлетворению, Салим победил обоих своих единокровных братьев в одном забеге и успешно привел своего ногастого верблюда, который беспрестанно фыркал и плевался, к финишной черте под оглушительный рев зрителей. Самых сильных боевых слонов отца свели в поединке друг против друга в заграждении из высоких земляных укреплений, и те бились, пока основательно не изранили друг друга, а их бивни и серые шкуры не окрасились кровью. Празднества продолжались и по ночам, и к полуночи от множества фейерверков было светло, как днем. Но каждый вечер, какими бы захватывающими и диковинными ни были увеселения, Салим всеми мыслями стремился к тому мигу, когда снова сможет оказаться в нетерпеливых руках Ман-бай, пока утреннее солнце не начнет греть стены дворца. Сулейман-бек шутил, что если так будет продолжаться, то новоиспеченному мужу придется попросить у хакима мазь для натруженной поясницы.
– Я нарекаю тебя Хусрав, мой первенец и самый любимый сын. – С этими словами Салим взял белое нефритовое блюдце с крошечными золотыми монетами и осторожно осыпал ими голову ребенка. – Да будет твоя жизнь озарена успехом, в знак которого я осыпаю тебя этими земными богатствами.
Ребенок моргнул, а затем посмотрел на отца с окаймленной шелком зеленой бархатной подушки, на которой лежал. Салим ожидал непременно услышать протестующий вопль, но вместо этого Хусрав улыбнулся и замолотил ручками и ножками. Принц взял подушку и высоко ее поднял, чтобы все видели его здорового маленького сына. Послышался вежливый ропот одобрения от собравшихся придворных, а военачальники звучно восхищались жизнерадостностью ребенка и желали ему долгой жизни.
Салим поглядел на своего отца, который стоял возле него на мраморном возвышении. Это был первый внук Акбара, и его по-прежнему красивое, несмотря на зрелые годы, лицо с волевым подбородком сейчас было радостным и гордым. За день до этого Салим получил пару охотничьих леопардов, чью бархатистую шкуру украшали золоченые кожаные ошейники с изумрудами – определенно знак одобрения отца. Конечно, теперь, когда он сам стал отцом, Акбар пожалует ему какую-нибудь должность, в которой он сможет показать свои умения. Если бы ему дали командовать армией Моголов, он мог бы доказать всем, не только отцу, что будет хорошим воином и командующим и однажды станет великим падишахом. Его единокровные братья и рядом с ним не стоят, Акбар должен это понимать. Мурад женился три месяца назад, но даже в столь нежном возрасте он напился пьяным на свадебных празднествах, и позже его почти несли на руках к брачному ложу, где ждала невеста. Салим знал о пристрастии Мурада к спиртному, но до свадьбы брату удавалось скрывать это от Акбара. Отец был так разгневан, что немедленно отослал Мурада воевать на юг. Присматривать за ним он приставил одного из своих старших военачальников, наказав ему следить, чтобы его сыну не попало в рот ни капли спиртного. Что касается Даниала, он шел тем же путем, что и Мурад. С самой его юности удовольствия и самооправдание – вот и все, что его, казалось, заботило. Салим редко видел своих единокровных братьев, но зато был наслышан о разных историях, особенно о том, как Даниал приказал, чтобы в самый большой фонтан в мраморном внутреннем дворе его покоев вместо воды налили густое красное вино из Газни, и он со своими друзьями разделся донага, чтобы резвиться в нем; в то же время пьяный Мурад разоделся, как женщина, и непристойно плясал не только на глазах у придворных, но и перед португальским послом из Гоа…
Салим улыбнулся, осторожно возвращая своего сына в руки одной из его кормилиц, сестры Сулейман-бека. При этом он поклялся, что будет проводить со своим сыном больше времени, чем Акбар виделся с ним самим. У него будут еще сыновья, не только от Ман-бай, но и от других жен – Джод-бай, раджпутской принцессы из Мевара, и Сахиб Джамаль, дочери одного из командующих Акбара. Он наслаждался своим растущим гаремом. Отец всегда убеждал его в важности заключения политических союзов через брак, но в действительности Салиму не требовалось долгих уговоров. Любая новая женщина, если она была молода и красива, становилась для него свежим приключением, и если бы по политическим причинам пришлось жениться на женщине увядшей или уродливой, то, в общем-то, и не обязательно делить ложе с каждой женой несколько раз, – любой бы нашлось достойное место в его гареме. Такова была всегдашняя политика его отца – посредством огромного числа жен ему удалось умиротворить и объединить свою империю, чем он и любил похвалиться. Почему бы и Салиму не поступать так же? Единственное, что омрачало радость принца, когда он направился занять свое место на праздновании в честь рождения сына, была Ман-бай. Она все так же возбуждала его чувственность, но он был совсем не готов к ее ревности, когда спустя шесть месяцев после их брака Акбар заявил, что Салим должен взять новую жену. Ман-бай умоляла его не делать этого, горько рыдала в своих покоях и, когда стал близиться день его второй свадьбы, начала отказываться от пищи. Снова и снова он объяснял, что должен повиноваться своему отцу, но она не слушала его и только вопила, что он предает ее. Когда однажды ночью взволнованный слуга вызвал его в гарем, Салим обнаружил, что Ман-бай взобралась на каменную балюстраду на высоте тридцати футов, выходящую на вымощенный камнем внутренний двор.
– Это ты меня до этого довел! – закричала она, как только увидела его. – Из-за тебя я совсем отчаялась! Разве моей любви тебе было недостаточно? Это все оттого, что я еще не забеременела?
С такими растрепанными волосами, покрасневшими глазами и измученным лицом жена напомнила Салиму одну молодую сумасшедшую, которую он иногда видел на базаре. Она приставала то к одному, то к другому, бранила прохожих за какие-то воображаемые обиды, а ее отгоняли, кидаясь камнями и комьями навоза. Сейчас Салим едва узнавал свою красивую жену-раждпутку, когда она цеплялась, дрожащая и взъерошенная, за каменную кладку. Он уговорил ее спуститься вниз, увещевая как можно терпеливее и мягче – мол, как могольский наследный принц, он должен выполнять указания своего отца и жениться снова, но, конечно, это никак не повлияет на его чувства к ней.
Впрочем, так и случилось. Неблагоразумная необузданность Ман-бай заставила его признать, что он очень мало знал свою двоюродную сестру. Еще Салим понял, что то, что он чувствовал к ней, не было любовью – лишь чувственное влечение. Она должна быть счастлива от того, что имеет возможность жить в великолепии могольского двора, в окружении роскоши, которая превосходит даже ту, к которой привыкла раждпутская принцесса. Салим часто делил с нею ложе, где они в равной степени наслаждались друг другом. Этого должно быть достаточно. Глупо было ожидать от принца Моголов, что он ограничится одной-единственной женой. Но ее неожиданная ревность заставила Салима опасаться Ман-бай. Его визиты к ней стали менее частыми, а после ее угроз покончить с собой он вскоре женился на Джод-бай. Пухлая и круглолицая, она не была столь красива, как Ман-бай, но Салим находил забавным ее остроумие и ему нравилась ее компания, даже пусть он и не чувствовал к ней особой привязанности. По воле судьбы, спустя четыре месяца после того, как он заключил брак с Джод-бай, и как раз перед женитьбой на Сахиб Джамаль, Ман-бай забеременела Хусравом – первым из следующего поколения династии Моголов. Положение, которое сулил ей статус ее сына, должно было удовлетворить Ман-бай, но если даже и нет, Салим все равно уже ничего не мог с этим поделать – хотя иногда его беспокоила мысль, что их сын может унаследовать себялюбивую необузданность матери…
Тихий голос Акбара прервал его задумчивость.
– Давайте начнем праздновать рождение нового принца. Да здравствует он и династия!
Заняв свое место у стола, Салим тихо вознес молитву о своем собственном благополучии. Если он станет следующим правителем Моголов, то уж о сыновьях своих сможет позаботиться.