– Нет. Это место плохо видно из-за высоких берегов и болот, поэтому сюда никто не приходил. Хочешь пить, повелитель?
– Пожалуй…
Машинально Хумаюн хотел протянуть правую руку за бурдюком. Она осталась неподвижна и нечувствительна. Он вспомнил сражение и ранение. Рука была перевязана. Разглядев ее, он увидел тот самый светлый шарф, который пытался развязать; казалось, что на рану наложен плоский камень.
– Помоги мне напиться.
Низам вынул пробку из одного бурдюка, по размеру похожего на шкуру целого козленка, и, поддерживая голову падишаха, вылил немного воды ему в рот. Хумаюн жадно отпил и попросил еще. С каждым глотком жизнь возвращалась к нему.
– Это ты перевязал рану?
– Да, повелитель. Я часто видел лекарей-хакимов за работой после боя, и один из них сказал, что остановить кровотечение лучше всего с помощью плоского камешка, прижатого к ране.
– Отлично сработало. Ты сделал хорошо. Как узнал, что я твой падишах?
– По твоему кольцу с тигром и драгоценному мечу. В лагере о нем часто говорили.
Теперь Хумаюн был в полном сознании и понял, что при нем по-прежнему кольцо и отцовский меч Аламгир, который либо он сам, либо Низам вложил в ножны.
Полуденное солнце палило нещадно, заставляя сырую землю париться, словно утренний туман. Разглядев своего спасителя, Хумаюн увидел, что Низам, одетый лишь в грубое черное хлопковое одеяние, был маленьким, тощим, испачканным грязью юношей лет тринадцати или четырнадцати. Он мог запросто ограбить раненого и убежать; но тем не менее он остался с ним. Падишах понял, что, несмотря на явное поражение, он заслужил свое имя «удачливый», данное ему отцом при рождении. Одно поражение не имеет значения. Бабур пережил немало неудач. «Главное, как ты с ними справляешься», – вспомнил Хумаюн слова отца.
Вдруг его голова снова затуманилась. Вернувшись в реальность, он знал, что прежде всего ему надо найти свою армию.
– Низам, где ближе всего до моих воинов?
– Как я уже сказал, те, кто на этой стороне реки, отступили далеко.
Низам указал через реку и ее болотистые берега в сторону главного притока Ганга. Там Хумаюн разглядел большой отряд всадников.
– Ты уверен, что это мои люди?
– Да, повелитель. К отряду, вон там, присоединились многие с этого берега.
Должно быть, Низам прав, подумал Хумаюн. Он поступил мудро, предусмотрительно, оставив на противоположном берегу своих воинов, чтобы Шер-шах не мог пересечь реку и напасть с тыла.
– Я должен попасть к ним. – Произнеся эти слова, Хумаюн с трудом поднялся на ноги, но они задрожали, и голова снова закружилась.
– Обопрись на меня, повелитель.
Падишах с благодарностью опустил левую руку на костлявое плечо Низама.
– Помоги мне дойти до реки, чтобы переплыть ее.
– Но ты слишком слаб. Ты утонешь…
– Я должен попытаться. Попасть в плен будет бо́льшим позором.
Низам огляделся, и его взор упал на два больших бурдюка. Он посмотрел в глаза Хумаюну.
– Можешь постоять минуту, повелитель? Кажется, я придумал.
Дождавшись кивка, он подбежал к бурдюкам и опустошил их. Потом, к удивлению Хумаюна, взял самый большой и начал его надувать, выпучив темные глаза и раздувая щеки. Вскоре властитель увидел, что бурдюк надулся так, что стал упругим и гладким. Низам хорошенько заткнул его пробкой и поднес Хумаюну. Потом быстро надул второй бурдюк и, весело его похлопав, улыбнулся.
– Это поможет. Надо спешить, повелитель. Скоро люди Шер-шаха начнут грабить трупы. Я спрятал твои доспехи так, что их не найдут, но они обыщут весь берег.
– Знаю… Но прежде помоги добраться до моего храброго коня; я должен убедиться, что он мертв, в противном случае избавить его от страданий. Он верно послужил мне.
Убедившись, что его скакун действительно мертв, падишах, опираясь на плечо Низама, медленно побрел по кочкам и рытвинам к реке. Раза два он падал, но водонос, нагруженный двумя надутыми бурдюками, помогал ему подняться. Через десять минут трудного пути они добрались до Ганга. Низам подал Хумаюну бурдюк.