— В Мадриде много русских?
— Нет. Очень мало.
— А в фашистских газетах пишут, что их там сотни тысяч.
— Это ложь. Их очень мало.
— А тебе нравятся русские? Тот, который был здесь до тебя, тоже был русский.
— Тебе он нравился?
— Да. Я тогда лежала больная, но он показался мне очень красивым и очень смелым.
— Выдумает тоже — красивый! — сказала Пилар. — Нос плоский, как ладонь, а скулы шириной с овечий зад.
— Мы с ним были друзья-товарищи, — сказал Роберт Джордан Марии. — Я очень его любил.
— Любить любил, — сказала Пилар. — А потом все-таки пристрелил его.
Когда она сказала это, сидевшие за столом подняли глаза от карт, и Пабло тоже посмотрел на Роберта Джордана. Все молчали, потом цыган Рафаэль спросил:
— Это правда, Роберто?
— Да, — сказал Роберт Джордан. Ему было неприятно, что Пилар заговорила об этом, неприятно, что он сам рассказал про это у Эль Сордо. — По его просьбе. Он был тяжело ранен.
— Qué cosa mas rara[63], — сказал цыган. — Он все время беспокоился об этом, пока был с нами. И не запомню, сколько раз я сам ему обещал это сделать. Чудно, — повторил он и покачал головой.
— Он был очень чудной, — сказал Примитиво. — Не как все.
— Слушай, — сказал один из братьев, Андрес. — Вот ты профессор и все такое. Веришь ты, будто человек может наперед знать, что с ним случится?
— Нет, я в это не верю, — сказал Роберт Джордан. Пабло с любопытством посмотрел на него, а Пилар наблюдала за ним бесстрастным, ничего не выражающим взглядом. — У этого русского товарища нервы были не в порядке, потому что он слишком много времени провел на фронте. Он участвовал в боях под Ируном, а там, сами знаете, было тяжко. Очень тяжко. Потом он воевал на севере. А с тех пор, как были организованы первые группы для работы в фашистском тылу, он находился здесь, в Эстремадуре и Андалузии. Я думаю, он просто очень устал, очень изнервничался, и поэтому ему мерещилось бог знает что.
— Я не сомневаюсь, что он видел много страшного, — сказал Фернандо.
— Как все мы, — сказал Андрес. — Но слушай, Inglés, как ты думаешь, может человек наперед знать, что с ним будет?
— Нет, — сказал Роберт Джордан. — Это все невежество и суеверие.
— Ну, ну, — сказала Пилар. — Послушаем профессора. — Она говорила с ним, как с ребенком, который умничает не по летам.
— Я думаю, что дурные предчувствия рождает страх, — сказал Роберт Джордан. — Когда видишь что-нибудь нехорошее…
— Вот как сегодняшние самолеты, — сказал Примитиво.
— Или такого гостя, как ты, — негромко сказал Пабло, и Роберт Джордан взглянул на него через стол, понял, что это не вызов на ссору, а просто высказанная вслух мысль, и продолжал начатую фразу.
— Когда видишь что-нибудь нехорошее, то со страху начинаешь думать о смерти, и тебе кажется, что дурное предзнаменование неспроста, — закончил Роберт Джордан. — Я уверен, что все дело только в этом. Я не верю ни гадалкам, ни прорицателям и вообще не верю ни во что сверхъестественное.
— Но тот, прежний, у которого было такое чуднóе имя, он знал свою судьбу, — сказал цыган. — И как он ждал, так все и вышло.
— Ничего он не знал, — сказал Роберт Джордан. — Он боялся, что так будет, и это не давало ему покоя. Вам не удастся убедить меня, будто он что-то знал заранее.
— И мне не удастся? — спросила Пилар и, взяв в горсть золы из очага, сдула ее с ладони. — И мне тоже не удастся убедить тебя?
— Нет. Ничто не поможет — ни твое колдовство, ни твоя цыганская кровь.
— Потому что ты из глухих глухой, — сказала Пилар, повернувшись к нему, и в неровном мерцании свечки черты ее широкого лица показались особенно резкими и грубыми. — Я не скажу, что ты глупый. Ты просто глухой. А глухой не слышит музыки. И радио он тоже не слышит. А если он этого не слышит, ему ничего не стоит сказать, что этого нет. Qué va, Inglés! Я видела смерть на лице этого человека с чудным именем, будто она была выжжена там каленым железом.
[63] Как чудно (исп.).