Одинокое письмо: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Белград приехал всемирно известный Жак Деррида — попытаться словом предотвратить то, что уже было неминуемо. Он выступал с лекцией перед переполненным залом Университета имени Ильи Коларца. Цитируя Йана Паточку, философ старался выбраться из лабиринта кодов собственных мыслей и сказать как можно проще: нет, милые, не надо войны, я, может быть, такой же, как и вы, ваш родственник даже, но, пожалуйста, не надо войны. Публика молчала. Да и какие могли быть вопросы. Ясно было, что вот сейчас она разразится.

И вот тут мне вспомнилось «Путешествие в Кашгар» Беллы Улановской. Внезапным кинокадром выплыл из моей памяти образ — «выгоревшая земля», на которой ничего не может расти и только иногда можно увидеть «странные грибы — прикопченные шляпки на тонких цепких ножках», выросшие в местах «гибельных»... «черненькие несъедобные грибы».

В героине этого рассказа Тане Левиной — я узнала саму себя. Кругом были знакомые лица и до последнего кресла знакомый зал, но мне казалось, что и я, так же как и Таня, заблудилась в далеком китайском тростнике... тростнике собственных заблуждений.

Мы обе, Таня и я, стали пленницами монструозных идеологий, на которых разжирели и до сих пор жиреют хозяева мира сего. Хотя и «ловили» нас по-разному. Таня родилась при Сталине, ее родителей, возможно, арестовали, она стала интеллигентной, образованной девушкой, а идеалом ее жизни была Зоя Космодемьянская. Может быть, я и считала тогда, что югославский вариант Зои, партизанка Славица, — миф, созданный для широких народных масс, но попала в другую ловушку — ловушку пацифизма, пропагандируемого титоизмом.

О, я верила в «историческое нет» Сталину и в то, что молодежь наша свободная, может ездить по всему миру, что презирает империализм и вообще стоит за «мирное сосуществование» между всеми странами. Но кто мог предполагать, что это поколение, в поношенных джинсах, жующее американскую жвачку, станет таким кровожадным. Нет, им никто не говорил, что будет война. «Живите так, как будто войны никогда не будет!» — был девиз режима Тито. И жили, вроде бы не расслышав второй строчки того же девиза: «Но готовьтесь, как если бы она была завтра». И в какой-то момент, как по команде, хором закричали: «Дайте нам оружие!» И вот в этом кричащем хоре мои иллюзии рухнули, как рухнули они и у Тани Левиной, оказавшейся со своим ненужным подвигом среди чужих лиц.

И мне, как и Тане, во «враждебной толпе» был нужен чей-то одобряющий взгляд. Белла сумела понять глубину этого ощущения. Слиться с душой своего героя и через время и пространство добраться до внутреннего чувства читателя.

Мне нравится лаконичное определение Кириллом Бутыриным прозы Беллы как «очень точной», но я бы добавила к этому, что это еще и очень нужная проза. И здесь ей ближе других — Достоевский. Белла «по-достоевскому» очерчивает «ареал» той гнетущей внутренней и внешней необходимости, из которого в определенные моменты жизни «некуда идти» и которое так тесно связано с городом Петербургом. (В этом ей близок еще и Сологуб.) Совершенно неповторимое достоинство ее письма (что для меня было истинным откровением) — это ее удивительная способность найти выход из этого «царства необходимости», выразившаяся не только в том, что она пишет, но и как она пишет.

Как истинная Артемида, она выводит читателя из паутинных сетей городского пейзажа, ведет дальше — за деревню, в те места, которые оказываются вне досягаемости административной руки государства, в захолустные места, где проходит жизнь настоящих носителей свободы. И еще дальше, за черту человеческого — к звериному, заставляя читателя ощутить присутствие медведя, заглянуть в волчьи глаза.

И не только в описательном, но и в лексическом и синтаксическом смысле Белла стремится вывести нас за пределы земных ограничений. Как в лесную глушь, российскую глубинку, Белла проникает в толщу русского языка, чтобы достать оттуда слово не надуманное, а точное и подходящее. И ритм ее прозы, непринужденный и не обусловленный чем-то заданным, вполне соответствует ее дыханию и внутреннему переживанию.

У Беллы почти не существует границы между ее жизнью и писанием. То, что осталось недописанным в книгах, пережито в жизни, и что недопережито в жизни, дописано в книгах. Это понимали многие из тех, кто писал о Белле. Она умела своих собеседников делать героями и «соавторами» своих рассказов, написанных после случайных и неслучайных встреч. Может быть, это она восприняла у символистов, которыми она занималась в семинаре проф. Д. Максимова. Но скорей всего, это было в самой ее натуре, можно ли такому научиться?

Сергей Стратановский правильно сказал, что Белла была создана для жизни. Она умела жить и радоваться и переносить свою радость на каждого переступившего через порог ее дома. Но самое главное — Белла умела пробудить в вас переживание «ослепительного мига», когда преодолеваешь реальную весомость мира.

Мы встретились с Беллой в августе 2002 года. Она подошла ко мне на конференции «Феномен Петербурга», которая проходила в Пушкинском музее на Мойке. Одолев первое смущение, мы в каком-то приподнятом настроении пошли по Невскому и, кажется, расстались у канала Грибоедова, решив увидеться в воскресенье.

В последние годы я редко бываю в Петербурге, а если и приезжаю, то ненадолго. Дни насыщенны, не остается времени побродить по любимым местам, забегу лишь на Кронверкский, посижу в парке на скамейке, напротив заветных окон, да и все.

В то воскресенье я сперва пошла на Смоленское кладбище, к Вите Кривулину. Витя похоронен недалеко от Андреевского собора. Место людное. Ольга Кушлина, Витина вдова, жалуется, что постоянно воруют цветы, поэтому она платит одной юродивой, которая следит за могилой. Совсем недалеко, через дорогу, могила Сологуба. Большая позеленевшая каменная плита и рядом простая раковинка с надписью «Анастасия Чеботаревская». Я взяла у Вити белую астрочку и через заржавелую ограду просунула на могилу Сологуба — Витя ведь был щедрым, не обидится.

От Сологуба я направилась пешком по Большому проспекту, к заливу, на Весельную улицу, где меня ждала Белла.

После обеда мы с Беллой пошли прогуляться по Гавани. Теперь выход к морю загроможден какими-то сооружениями, мостками, паромами. А раньше, еще до революции, как рассказывала мне моя бабушка, Анастасия Ефимова, здесь было Гаванское поле. Зеленая трава. Ручейки. По воскресеньям ходили на прогулку. Была музыка, был и Петрушка.

Мы с Беллой поднялись на какую-то недостроенную эстакаду, чтобы посмотреть на панораму залива. Море было коричневое, а кое-где иссиня-черное. И небо было такое же, только чуть посветлее. Было тихо и безветренно. Тепло. Начался мелкий дождь. Вдруг откуда-то из-за горизонта вылетела маленькая розовая ракета. Пройдя полукруг и набрав высшую точку высоты — она рассыпалась и гаснущими искрами стала опускаться в воду.

«Салют», — сказала я. «Ура!» — крикнула Белла.

Мы расстались у метро, смеясь до слез.

Т. Никольская.

Жила была Белка[*]

С Беллой Улановской, которую друзья-приятели звали просто Белкой, я познакомилась в середине шестидесятых на блоковском семинаре Дмитрия Евгеньевича Максимова. Она занималась «Мелким бесом» Ф. Сологуба, я — творчеством блоковского друга С. Соловьева. Белке была свойственна детская манера речи, напоминавшая часто звучавшую тогда по радио и с эстрады речь Рины Зеленой. Короткие отрывистые предложения вначале казались почти бессвязными, но потом, как мазки пуантилиста, складывались в цельную картину. Из деталей вырисовывался сюжет, подчас ассоциативно связанный с главной темой, но всегда не шаблонный, свой. Такая манера устной речи сохранилась у Белки на всю жизнь. Летом 2001 года в редакции журнала «Звезда» отмечали годовщину со дня смерти моего мужа Лёни Черткова. Белка в своем выступлении вспоминала, как мы с Лёней приехали к ней в гости во Всеволожск на день рождения: все захотели пойти гулять в лес, а Лёня в парк — и подчеркнула, что этим он отличался от других. Потом обратилась к правозащитнику Борису Пустынцеву, Лёниному сосидельцу, с просьбой подтвердить Лёнин рассказ о том, что у них в зоне один зэк играл на пиле.

Первый рассказ Белки, который я прочла в машинописи, был про поросенка, которого купил школьник, сын богемной мамаши, для того чтобы в доме воцарился порядок, — ведь четвероногую тварь нужно регулярно кормить. Такой перевернутый конфликт поколений мне понравился. Потом, тоже в студенческие, прочла ее рассказ «Бери быка за рога», не вошедший в книги. По словам автора, основой сюжета послужила ее поездка в Переделкино к Юрию Казакову. Этого писателя она считала своим учителем. Помню пассаж о дождевых червях, перемещения которых наблюдает герой. Я сказала, что, поскольку действие происходит на темной улице, рассмотреть жизнь червей герой не может. Белка возразила — если герой стоит у тумбы с фонарем, он может видеть извивающихся в разрытой земле червей. Мы поспорили, и, хотя каждый остался при своем мнении. Белке понравился такой подход к ее прозе. Другие читатели, по ее словам, интересовались исключительно тем, как все было на самом деле. Разговор происходил в Тарту на одной из студенческих конференций. После конференции был устроен первый в нашей жизни студенческий бал-маскарад. Маскарадных костюмов у нас, естественно, не было. Белка закрутила из шарфа тюрбан, из-под которого выбивались черные кудри, нарисовала усы карандашом для подводки глаз и нацепила на ухо клипсу-кольцо. Я пожертвовала ажурными колготками, отрезанный фрагмент которых натянула на голову. Такой парочкой мы чинно прогуливались по залу. Потом Белка подошла к компании местных студенток, сидевших в ожидании кавалеров у стенки, сделала глубокий реверанс и громко пригласила одну из них на ночь. Девушка смутилась и сказала, что даже на маскараде не все позволено.

Вместе мы ездили и на первую нашу «взрослую» конференцию в Коломну, а потом в Москве сходили, правда днем, в любимый символистами ресторан «Метрополь», где ели куропаток с брусничным вареньем по вполне приемлемым для наших скудных средств ценам.

Белкиных родителей я знала мало. Несколько раз встречала только ее отца — преподавателя сельскохозяйственного техникума во Всеволожске. Он изготовлял изумительное домашнее вино из ягод и фруктов, питое нами в изрядных количествах. О дочке родители очень заботились. Когда она вышла замуж за поэта-студента Леву Васильева, родители купили молодоженам отдельную двухкомнатную квартиру в новом районе. Мы с мужем нередко приезжали к ним в гости. Жизнь протекала в одной комнате, другая так и не была освоена, но когда Лёня спросил, не хочет ли Белка перебраться в центр, она покачала головой и сказала: «Ну да, где еще такое будет». Кажется, в этой квартире Белка, опасаясь обыска, жгла фотокопию «Собачьего сердца». Фотобумага горела плохо, но дымила хорошо. Соседи подняли тревогу и чуть было не вызвали милицию, поскольку Белка отказалась открывать дверь.

В пору всеобщего дефицита Белке удавалось хорошо одеваться. В университет она ходила в модных тогда платьях из джерси, а в середине семидесятых носила кожаный ансамбль из юбки и жилетки цвета охры. В таком наряде она читала доклад о стихах капитана Лебядкина и обэриутах на одной из первых конференций в музее Достоевского, где работала еще до официального открытия музея. Когда Белка объявила о своем намерении уйти из музея, одна из моих приятельниц поинтересовалась, не собирается ли она эмигрировать. Белка отрицательно покачала головой, а потом сказала мне, что люди, к сожалению, мыслят стереотипами. До музея Белка работала в метростроевской газете, где подписывала свои корреспонденции именами персонажей из «Мелкого беса». Начальница была недовольна частой сменой псевдонимов и безуспешно советовала выбрать один постоянный.

Как-то в восьмидесятые годы мы встретились с Белкой в гостеприимной квартире искусствоведа Эры Коробовой, где проходил вечер стихов Лены Шварц. Расходились поздно, ехать за город Белке не хотелось, и я предложила ей ночлег. У меня дома Белка сразу же схватилась за альбом с фотографиями. Увидев на одном из фото изображение уже обитавшего в Америке Игоря Ефимова, Белка очень обрадовалась и стала рассказывать, как они познакомились на конференции писателей Северо-Запада. Белка любила наблюдать. Однажды она позвонила мне уже с Весельной и сообщила, что идет на залив смотреть, как бьются льдины. В компаниях, а встретить ее можно было во многих домах, она предпочитала молча слушать, напоминая этим Илью Авербаха.

Меня всегда поражала Белкина самодостаточность. Она одна ездила по России, и не по туристским маршрутам, а по охотничьим, с ружьем за плечами и собакой у ног. Охотилась не только на дичь, но и на тюленей, и при этом оставалась женственной и даже кокетливой. Белка могла увлечься самыми различными предметами. Как-то в начале девяностых мы пересеклись в вестибюле Дома культуры работников пищевой промышленности — «хлеблепешке» на улице Правды, где в то время часто проходили рок-концерты. Я стала рассказывать ей, какие группы слушала на рок-фестивале, а она все время перебивала меня репликой: «А “Авиа?”» — имея в виду соц-артовскую группу Антона Адасинского.

Белка умела радоваться чужой удаче. Звонила, чтобы сообщить о прочитанных в Интернете доброжелательных отзывах на мои книги. Бурно радовалась, когда Сережа Стратановский получил премию Бродского, что означало поездку в Италию. А на шестидесятилетие Сережи, отпразднованное в музее Достоевского, преподнесла ему, возможно, самый оригинальный подарок — ярко-оранжевую тыкву, олицетворяющую название его стихотворения.

Лет шесть назад в Резекне на Тыняновских чтениях зашел разговор о современной прозе, в котором участвовали Андрей Немзер, Роман Тименчик и Омри Ронен. Перечислялись в основном имена московских авторов — Пелевина, Слаповского, Улицкой. Неожиданно Омри назвал Белкину фамилию и похвалил ее книгу «Осенний поход лягушек», которую обнаружил в библиотеке своего университета. Вернувшись в Питер, я рассказала об этом Белке. Прошло время. Осенью 2004 года я встретилась с Белкой и ее мужем Володей Новоселовым на вечере питерских прозаиков в клубе «Платформа». Белка с гордостью показала сигнальный экземпляр своей новой книги, выходившей в Москве. Мы обсуждали, где лучше провести презентацию. А еще через месяц на конференции, посвященной Дмитрию Евгеньевичу Максимову, подарила мне книгу «Личная нескромность павлина» с более чем теплой надписью. Перед Новым годом в Питер приехал Омри Ронен. Я сообщила Белке его координаты, и она подарила книгу американскому ученому. Летом от встреченного в Петропавловской крепости американского слависта Вадима Ляпунова я узнала, что в журнале «Звезда» только что вышло эссе Омри под названием «Улановская», возможно, одно из самых проникновенных слов о ее творчестве, которое Белке довелось прочесть.

Н. Василькова.

Про Беллу Улановскую

[*] Впервые напечатано в журнале «Новое литературное обозрение» (2006. № 77).