— Не может, — холодно ответила я.
И почувствовала, что нажила себе врага: мол, какие мы гордые и наглые! Знала бы она... Впрочем, я не намерена перед каждой тут распахивать душу!
— Тогда вам лучше на дефектологию, — небрежно проговорила она. — Туда, как понимаете, желающих... — слегка покривилась, брезгливо.
Кого они держат тут?
— Вы буквально угадали мою страсть! — произнесла я. — Именно о дефектологии я и мечтала!
— Но там... только заочное, — слегка удивившись и даже смутившись, проговорила она. — Это вы серьезно? Но туда — только с работой по специальности.
— Именно! — Я подвинула к ней по столу справку из интерната.
— Кем же вы... там работаете? — Пигалица буквально была потрясена.
— Там написано, — холодно сказала я.
— Тогда... пишите заявление.
Я отдала листок и спросила об общежитии.
— Какое ж общежитие — на заочном-то? — пролепетала она. — Может быть, на время экзаменов? — Она вышла, но быстро вернулась. — Для заочников — нет.
— Сама покорми его! — рявкнула Капа. С момента приезда она не просыхала. Зазвонил телефон. Капа сняла трубку в коридоре:
— Да, Робертыч. Болею я! Чем-чем! Женской болезнью! И Ленка, говоришь? Вот так вот! Напало!.. Сейчас... — Долго пристраивала трубку на полочку. И подошла почему-то ко мне. — На работу выйдешь вместо меня. Наука нехитрая. С документами мы уладим вопрос. А гордость твою засунь... кому ты еще тут нужна?
Как-то не очень, видно, боясь Робертыча, тщедушного и лопоухого, Капа сама отвела меня на рабочее место — кривой флигель на задворках вокзала. Из щелей, облупливая последние куски краски, струился пар. Внутри был он гораздо гуще, стоял банный гул.
— Вот тут будешь стоять! — рявкнула Капа. — Вот, Робертыч, молодая смена тебе! Смотри вот.
В этот момент нам как раз подкатили с грохотом железную тележку с бельем, на уголках чернел штамп МПС — Министерство путей сообщения. От белья, сваленного кучами, валил пар.
— Только из центрифуги, выстирано как бы, — пояснила она. — Берешь вот так — и в каландр! «Каландровщица» называется наша специальность.
Капа взяла за углы простыню, исходящую паром, расправила, дернув за углы, и стала вставлять между двумя крутящимися горячими валами.
— О! Засосал! Пробуй сама!
Я взяла простыню, развернула... тщательно, чуть не прикусив язык, всунула.
— О! Ну, я пошла. С тебя, Робертыч, причитается. Молодой кадр!
Робертыч тоже растворился в пару. А я осталась одна с горой мокрого белья на тележке. Я огляделась по сторонам. Длинный строй каландров в два ряда. Перед каждым — замученная, запаренная женщина, лихорадочно спешащая... Тележки грохотали по проходу одна за другой. Это — мне уже вторую привезли?.. Нет, мимо. Первая радость.
Тут от соседнего каландра ко мне подошла молодая женщина с влажными мелкими кудряшками, торчащими из-под платка. Как раз пустая тележка отъехала от нее, а новой пока что не подвезли. Пауза. Как это она так управляется?
— Слушай сюда! — сказала мне она. — Так ты не заработаешь ничего, да и задергают тебя. Ты наловчись маленько — и по две простыни сразу в каландр заправляй!
— А... удобно? — усомнилась я.
Но в этой суровой жизни подобные понятия отметались.
— Неудобно только на потолке спать — и то иногда приходится!.. Давай держи за конец.
Мы сложили две простыни вместе — и вращающиеся горячие валы засосали их. Правда, вышли простыни из валов не такие уж глаженые и сырые на ощупь. Теперь, когда белье в поездах дадут влажное, не буду ругаться, а буду знать, что таким способом бедные, усталые женщины пытаются успеть хоть что-нибудь заработать!
— Ничего! Водки выпьют — и нормально поспят! — улыбнулась женщина и отошла: к ее каландру подкатили тележку.