— Не опомнюсь, — говорит, — принципиально! А где дверь?
— Какая дверь?
— Наша!
— А-а-а... Разлетелась.
— С помощью чего?
— С помощью монтера.
— Ну, все! — жена говорит.
Ушла из дому, навсегда. Взяла с собой почему-то только утюг.
Толик говорит:
— Ну, ничего!
— Конечно, — говорю. — Ничего!
Скоро утро настало. Солнце поднялось. Крупинки под обоями длинные тени дают.
Зарядка по радио началась: «Раз-два, раз-два... Только не нагибайтесь!.. Умоляю вас — только не нагибайтесь!»
— Спокойно! — говорю. — Никто и не нагибается.
Выскочил я — теще позвонить, то есть жене.
Обратно через улицу бегу, вижу: солнце светит наискосок с дома. Продавец в овощном магазине на гармони играет.
Тут от полного восторга пнул я ногой камешек, перелетел он через дорогу, щелкнул о гранитный парапет тротуара, отскочил, оставив белую точку.
Скоро жена вернулась. Стала демонстративно блины жарить, а я стал демонстративно их есть.
...День сравнительно спокойно прошел. Только вечером уже, на красном закате, вошел вдруг в комнату караван верблюдов. Шел, брякая, постепенно уменьшаясь, и в углу комнаты — исчез.
Фаныч
Однажды на остановке метро ждал я одну колоссальную девушку! Вдруг вместо нее подходит старичок в длинном брезентовом плаще, в малахае, надетом задом наперед.
— Такой-то будешь сам по себе?
— Ну, такой-то, — говорю, — вы-то тут при чем?
— Такую-то ждешь?
— Ну, такую-то. Вы-то откуда все знаете?
— Так вот, — говорит, — просила, значит, передать, что не может сегодня прийти. Я, выходит что, вместо нее.
Я умолк, потрясенный. Не мог я согласиться с такой подменой.
— Так вы что, — спросил наконец я, — прямо так и согласились?
— Еще чего — так! Три рубля...
— Ну, — сказал я, — так куда?