Ты забыла свое крыло: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ИСПЫТАТЕЛЬ

(Повесть)

Пролог

Перед вами — истории из моей жизни в доме № 13 на Невском проспекте. Четырехэтажный, светло-желтый, как и большинство зданий в парадном Петербурге, он роскошно раскинулся сразу на две элегантнейшие (и, не скрою, самые дорогие) улицы Петербурга — Невский и Большую Морскую. С самого начала его история непростая! Здесь завязалась «роковая двойная дуэль», когда Александр Сергеич Грибоедов привел в этот дом к своему другу Завадовскому знаменитую балерину Истомину («блистательна, полувоздушна», как писал о ней другой Александр Сергеич — Пушкин) и балерина осталась у Завадовского на несколько дней (и ночей). В бешенстве — официальный жених Истоминой, красавец-кавалергард Василий Шереметьев, продолжатель одного из самых знатных родов России, вызвал Завадовского на дуэль, и, как часто бывает на дуэлях, случилась вопиющая несправедливость — абсолютно штатский Завадовский застрелил Шереметьева, профессионального военного, причем не сразу убил, а смертельно ранил — так, что обезумевший от боли Шереметьев нырял в снегу — «как рыбка», по словам одного из свидетелей. Такое не могло остаться безнаказанным — и секундант Якубович (впоследствии один из декабристов, чья роль в декабрьском восстании загадочна и неоднозначна) вызвал Грибоедова на дуэль. Но из-за важных государственных дел (Грибоедов был дипломатом) дуэль сразу состояться не могла. Якубович настиг Грибоедова только на Кавказе, они стрелялись, и Якубович прострелил Грибоедову правую руку и злорадно сказал: «Ну вот, теперь хотя бы передергивать не будешь!» По одной из легенд, которые всегда сопровождают великих, Грибоедов не только написал «Горе от ума» и прекрасно играл на рояле (вальс его сочинения знаменит до сих пор), но еще и виртуозно «передергивал» в картах, то есть шельмовал.

Трагическая история этого дома не прерывалась... Назвать его «проклятым» я как-то не берусь, поскольку сам в нем живу. Назову его лучше «сюжетообразующим». Известно, что в этом доме (и даже известно, в какой квартире) находился знаменитый, «великосветский» карточный притон, который держал знаменитый шулер Огонь-Огановский. Здесь Пушкин однажды проиграл крупную сумму денег, завел большие долги, но потом отомстил коварному Огонь-Огановскому, написав по пережитым им впечатлениям «Пиковую даму». Не плохая вообще-то месть, все бы так «мстили». Но репутация «рокового дома» подтверждалась и дальше. Почему столько всего «липло» к нему? Может быть, потому, что он стоял так заметно — на пересечении двух самых красивых улиц города? Известно, что на первом этаже был здесь оружейный магазин, в котором секундант Пушкина Данзас купил пистолеты для роковой дуэли. Модный был магазин, и люди высшего света просто обязаны были покупать оружие именно там. Нельзя, что ли, было в другом месте купить?! Может, все бы иначе пошло? Но не мог же Данзас, гвардейский офицер, покупать оружие из-под полы на Сенном рынке, как, возможно, сделали бы мы ради экономии, — и ни один пистолет бы не выстрелил, к нашему общему счастью!.. Но тогда требовалось покупать пистолеты для светских дуэлей именно здесь, на углу Невского и Большой Морской. И дом этот опять оказался замешан в трагическую историю. С деревянным ящиком, в котором лежали два пистолета, Данзас встретился с Пушкиным в кафе «Вольф и Беранже», которое находилось, и сейчас находится, наискосок от нашего дома. Они выпили по стакану лимонада и отправились на Черную речку.

Жил в нашем доме и Мусоргский, находившийся в тот момент уже в очень серьезной стадии алкоголизма (о чем и говорит знаменитый его портрет той поры). Возвращаясь со службы, он непременно и ежедневно заходил в знаменитый тогда трактир «Малоярославец» на Большой Морской, у арки Главного штаба — и напивался, по свидетельству очевидцев, уже не как дворянин, а как простолюдин. Вероятно, потому и нет здесь памятных досок Пушкину, Грибоедову и Мусоргскому — поскольку связаны с этим домом не самые прекрасные моменты их жизни. Но несмотря на такую историю — а может, как раз благодаря ей, — дом этот страшно притягателен. И не то что бы я не хотел оказаться в этом «сумасшедшем доме», — я грезил о нем! Как раз нормальный дом, для писателя.

И когда здесь поселилась Ирина Одоевцева, знаменитая красавица, поэтесса Серебряного века, приехавшая сюда из Парижа по причине возраста и крайней нужды, подруга Гумилева и жена Георгия Иванова, сердце мое сладко замерло. Евгений Рейн, знаменитый поэт, известный также склонностью к авантюрам, настоятельно советовал мне жениться на ней, поскольку к тому времени она уже овдовела, причем многократно. Но я как-то все робел (к тому же, замечу вскользь, был женат). Но когда Одоевцева скончалась, успев вкусить горячей любви и почитания (к ней в дом стремились все), к тому же неслабо отметившись в литературе двумя весьма яркими книжками — «На берегах Невы» и «На берегах Сены», и после ее торжественного отпевания в Спасо-Преображенском соборе, Рейн мне прямо сказал, что, если я не окажусь в ее квартире, я олух. Действительно, почувствовал я — мой момент! Причем — краткий. Но я был тогда заместителем председателя Союза писателей!.. к тому же немало уже настрочил книг. Так кому же еще? И я с присущей мне пластичностью «вписался» в историю литературы, проник в узкую щель — паузу между социализмом и капитализмом, проскользнул между Сциллой социализма и Харибдой капитализма. При социализме мне бы не дали эту роскошную хату (оказавшуюся, при ближайшем рассмотрении, бедноватой) — не дали бы принципиально, как беспартийному. Но в тот короткий промежуток, в девяностые, беспартийность как раз шла в плюс — хотя советские законы еще действовали (замечательное сочетание, удивительный шанс, промежуток между двух жестоких эпох). При социализме... я уже говорил, а при капитализме, который был уже на пороге, мне бы эту квартирку дали за миллион долларов, которые вряд ли бы у меня нашлись. А тут — мы с женой Нонной, молодой и красивой, явились к суровому чиновнику, как позже выяснилось, отставному моряку, и он сразу же четко сказал, что поступит по закону, то есть квартиру нам даст. Потом, когда мы с ним обмывали это решение (бутылка «Абсолюта» была единственным «гонораром», клянусь, причем пил на радостях в основном я), отставной каперанг сказал: «Если б ты знал, сколько обормотов — причем из вашей уже, новой власти — пытались, в объезд закона, в эту квартирку въехать!» Я предложил еще сбегать, но он сурово сказал «Нет!» — и вытащил свой коньяк. «Обещаю, — торжественно сказал я, — что в этой квартире... будет жить литература!» — «Ну-ну!» Мы чокнулись. И подружились. Не то чтобы мы с ним часто пересекались — но с приватизацией он мне помог так же бескорыстно, прописав еще и мою маму... Не в структурах дело — а в людях! И я въехал в этот дом — с его непростой историей и даже с привидениями — старыми и, как оказалось, новыми. Но тогда я лишь ликовал! Помню, как я, только сгрузив вещи, помчался — полетел по Большой Морской на Дворцовую площадь, вдохнул запах близкой Невы — и, оглядевшись, задохнулся от счастья: «Неужто я буду тут жить?» Была ранняя весна, утро, и Александрийский столп со стороны Исаакия ровно наполовину, по четкой вертикальной черте, был освещен солнцем, изморозь тут растаяла, эта сторона исходила паром — а с другой, зимней, стороны изморозь еще сверкала фиолетовым ледяным огнем, — и момент этот, как миг наибольшего счастья в жизни, я запомнил навсегда.

И этот пейзаж не случайно так врезался, в нем был еще и подтекст: Александрийский столп в тот момент показался мне символом моей жизни, с двух сторон. С одной стороны, я человек ухватистый, и многое ухватил. Но теневая, трагическая сторона присутствует всегда. Стоит лишь мне чего-то получить — как выясняется, что это не победа, а скорее — проблема. И чаще — трагическая. Порой — с оттенком комизма. Когда я стал заместителем председателя Союза писателей (замом по наслаждениям, как сформулировал я сам), мне по должности полагалась машина, которая должна меня доставлять из дома до кабинета... но неожиданно это оказалось проблемой. Выяснилось, что шофер сначала должен заехать за Витькой Максимовым (замом по идеологии), который жил в другом конце города (в Веселом поселке)... а я томился в ожидании, хотя до служебного кабинета моего было рукой подать. Привилегия оказалась бессмысленной! Всего-то я себя чувствовал крупным аппаратчиком два дня, когда маялся, ожидая машину, — и тут же все кончилось! Победившая демократия смела льготы — точнее, ей никто ничего не стал давать даром, — и взлет моей карьеры совпал с эпохою нехватки всего.

И дом под тринадцатым номером, где я очутился, сразу же очень странно заявил о себе. На новоселье на нашу кухню (до капремонта, несомненно, коммунальную, потому большую) набилось сорок с лишним человек — старые друзья и любимые коллеги... И половина из них не отравилась грибами, поданными женой, а половина — отравилась (та половина, что сидела ближе к дверям). Абсолютно было две одинаковые банки, черт возьми! Наутро стали поступать звонки и проклятья — к счастью, все выжили... Но что за начало? Будет ли вообще счастье здесь?

Переезд в этот дом выпал на суровые времена. Куда-то исчезли все домовые службы, и дом погибал. Как нарочно, были два подряд самых холодных года, и вода в стояке под нашей кухней (оказавшимся после капремонта не внутри дома, а снаружи, в мусорном отсеке) стала льдом, и мы надолго оказались без воды, даже в туалете. И некуда было звонить, да и телефон не работал, и казалось, что эта глухая тяжелая зима не кончится никогда. Откуда, собственно, вдруг придет помощь? Неоткуда ей уже приходить! Помню, как первого января 1992 года я вывел выгулять нашего роскошного колли (еще дернул черт завести собаку, чем кормить?) — и когда-то роскошные наши улицы были серебристыми, промерзшими и абсолютно пустыми (словно в блокаду, подумал я). И даже наш любимец, золотой колли, замечательный весельчак, скользя когтями по несколотой наледи, чувствовал: что-то не то, — и недоуменно поглядывал на меня огромными черными глазами: «Что вообще происходит?» Магазины были закрыты абсолютно все, причем на какие-то ржавые висячие замки допотопного вида. То было время полного одичания города!.. И казалось — навсегда. Магазины были закрыты, но притом уже было известно, что все цены выросли в сотни раз! А когда магазины открылись, оказалось, что никаких товаров, даже пусть стократно подорожавших, на полках нет. Как можно было жить? Ничего себе «перебрался в рай»!

Девяносто какой-то год мы с женой встречали за абсолютно пустым столом — ни закуски, ни выпивки, ни даже куска черного хлеба. Без трех минут двенадцать раздался звонок — и одна знакомая Снегурочка (не будем уточнять) передала мне в дверь бутылку водки и каравай. И я заплакал. В тот год я чувствовал себя глубоким старцем и было ясно видно (в наступившей со всех сторон темноте), что жизнь кончилась и больше не начнется. Ничего себе переехал!

Потом в этой тьме вдруг началось какое-то движение, как вскоре выяснилось, неблагоприятное. Из тьмы доносились голоса, что в связи со строительством метро все дома в районе полукилометра будут расселены... Ничего себе «перемены в обществе»! Мы стояли под аркой небольшой толпой, и кто-то предложил писать письмо мэру, и все поддержали. Долгой изнурительной борьбой за наше жилье мы занимались лет двадцать: требовали экспертиз, оттягивали время. Это вообще были годы борьбы, все за что-то боролись. Что касается нас, то мы почти победили — дотянули до тех лет, когда появилась новая техника замораживания подземных тоннелей... и наш дом не провалился! Почти. В двух моих комнатах образовались три трещины, и было ясно, что жить здесь нельзя. Но вдруг оказалось, что жизнь начинает налаживаться: явились представители страховой компании, и выплатили страховку, и я сделал ремонт, на сумму, правда, значительно превышающую размеры страховки... но уже и деньги понемногу пошли, появлялись издательства... Перезимовали!

Да, много чего тут случилось за эти годы. Промелькнула и оборвалась короткая и яркая, как фейерверк, странная жизнь нашей дочери. И надо жить дальше. Тем более теперь, когда жизнь уже так роскошна!

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Только я вышел из метро — как сразу ко мне кинулся нищий на костылях, во всем черном:

— Валерий Григорьич! Как я рад! Валерий Григорьич!

Я как-то замялся. Спрашивать его «А вы кто?» как-то неловко: вроде все ясно и так. «Откуда вы меня знаете?» Лучше не уточнять. Тем более он отчество неправильно назвал. Но не будем придираться. Должен же хоть кто-то меня знать, хотя бы нищий!

— Бывший ваш читатель! — отрекомендовался он.

— А почему «бывший»-то?! — вырвалось у меня.

Вопрос, наверно, бестактный?

— Так с малых лет! — он ответил так.

«Значит, выдохся? Или выдохся, наоборот, я?»

Но заводить литературную полемику с нищим довольно странно — не для того он здесь встал. Ясно, что делают в столь деликатных ситуациях: достают кошелек. Но — опять неловкость: я только из-за рубежа и кроме проездной карточки — только валюта. Давать нищему в валюте как-то слишком шикарно. Привыкнет. Только этого мне и не хватало: валютного нищего себе завести! Все скажут: Попов вообще заборзел, кроме прочего всего, завел себе даже персонального нищего, причем валютного!

И так уже квартира в лучшем месте города, на Невском, дача — в знаменитейшем Комарове, и все — задарма, благодаря ловкости.

— Как зовут-то хоть тебя?

— Проша!

— Работай, Проша. Ведь ты еще молодой! Я вот старше тебя намного — а все равно работаю! Считаешь, легко? Ну бывай, — нищему я сказал. — Позже... разменяю!

Еще я оправдываться должен! На меня это похоже.

— Я, Валерий Григорьич, ветеран! Ветеран — и инвалид.

— Инвалид чего?