— Приготовились! — закричал режиссер.
— Бип! — донеслось из тонвагена.
— Мотор!
— Би-бип!
— Начали!
...Отвернувшись, автор стал вспоминать, с каким трудом он пробивал этот сценарий.
Сначала это была повесть: «За ночь широкий газон перед домом покрылся какими-то странными цветами — перламутровыми, закрученными, мутно-прозрачными. Они покрывали все стебли сверху донизу. Он подошел ближе и увидел, что это улитки».
Он послал ее в несколько журналов и получил бодрые одинаковые отказы. Примерно через месяц он убедился, что можно спокойно посылать чистые листы бумаги — реакция будет точно такой же. Умные люди стали давать советы: к примеру, послать рукопись, переложив страницы красной икрой, — но и это не помогало.
Тогда он пошел по личным контактам. Сын крупного писателя Лукомского когда-то учился вместе с ним в институте. Перед встречей автор решил прочесть толстую книгу Лукомского «В это время». «Над лесом поднялась ракета, и в это время Петр подумал... а в это время Скворцов подумал, что Петр, наверное, не видал ракеты, а Анна в это время еще не знала...» — в общем, все действительно было «в это время». Особенно попадал в точку главный герой Петр Настоящих. Все было кругло и плавно.
И вот, нажав звонок, автор стоял перед кожаной дверью и, слюнявя нервно палец, стирал зачем-то известковые кляксы, оставшиеся на обивке после ремонта. Дверь распахнулась.
— Здрасте! — поклонился автор.
— Ты что — ошалел? — сказал ему человек в дверях.
Темные пятна в глазах рассеялись, и автор увидел, что это Сережа Лукомский, его друг, сын классика.
— Пойдем, батя в кабинете, имитирует творческий процесс, — усмехнувшись, сказал Сергей.
Потея и шелушась, автор вошел к Лукомскому в кабинет. Лукомский, величественный, с седой гривой, плавно кивнул, но продолжал говорить по телефону:
— И ради бога, уберите забор под окнами, он мешает мне видеть дали новостроек. И потом, эти юнцы, которые бренчат под окнами на гитарах... Да. Надеюсь. Надеюсь!
Он положил трубку и всем корпусом повернулся к автору.
— Ну, юный друг, что вы нам принесли? — ободряюще улыбаясь, запел он.
— Батя! Прекрати! — сморщившись, сказал Сережа Лукомский.
Классик повернулся к нему.
— Как ты можешь, Сергей! — так же плавно, проникновенно заговорил он. — Сегодня — грубость, завтра — лишняя рюмка водки, послезавтра — тюрьма! Опомнись!
Тут вдруг автор увидел, что из головы Лукомского вылетела моль. Автор бросился ее бить и тут же понял, что совершает бестактность, поймав изумленный взгляд Лукомского.
Вконец стушевавшись, автор положил рукопись и, мелко кланяясь, вышел.
К его удивлению, Лукомский написал величественно-благожелательное письмо в журнал: «...незатейливую историю рассказал нам молодой, еще неопытный автор».
Автора особенно порадовало слово «незатейливую». Предыдущие его работы все понимали как-то туго, именно с незатейливостью и было как раз сложно, и вот наконец удалось добиться!
Напечатали повесть, потом книгу. Пришла относительная известность. Автор стал обедать в творческих союзах, смакуя свой долгожданный успех.
Потом по повести предложили написать сценарий. Он написал.
Тот же Лукомский оказался председателем художественного совета студии.
Выслушав всех выступавших, говоривших о чем угодно, кроме как о сценарии, Лукомский, сощурившись, долго тер глаза большим и указательным пальцами. Все почтительно ждали. Автор с отчаянием вдруг понял, что никогда он не будет выглядеть таким значительным, как Лукомский, даже если станет писать в пятьдесят раз больше и лучше его!
— Понимаете, Виталий... — раздумчиво заговорил Лукомский, сжимая и разжимая глаза, — уж очень вы как-то погрузились... в свой внутренний мир!