Евангелие от Магдалины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Троицке я шла с вокзала пешком. Спешить мне было уже некуда. Ноги завели меня на кладбище под монастырем. О! Вон детская могилка. Я подошла. На белой плите была надпись: «Милая моя! Ты не увидела ни одного из чудес, созданных Богом и человеком».

Я упала.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 11

Марина

— Хорошо выглядишь! — проговорила Изергина.

А что мне оставалось еще, кроме как «хорошо выглядеть»?

Чуток поработав в «монастыре» и заручась справкой с места работы, я снова уехала в Ленинград (жила на этот раз в общежитии), сдала первую в своей жизни сессию на одни пятерки (ну просто какая-то «звезда дефектологии»!) и вернулась назад.

За время моего отсутствия, пока я «делала свои делишки», Троицк как-то изменился. Кончилось какое-то могильное оцепенение, которое долго держало город, после того как все старое кончилось, а новое не началось. И вдруг пошло какое-то шевеление. По улице Ленина шныряли какие-то красивые иностранные автомобили. Еще совсем недавно возле каждого из них собралась бы толпа зевак, а теперь все спокойно проходили мимо: значит, изменилось что-то в сознании людей! Не удержавшись, я однажды вышла из своей «кельи», дошла до родного музучилища и буквально обалдела! Над скромной дверкой, в которую я входила четыре года, красовалась разухабистая надпись: «Трапезная» — с учетом местного колорита. У тротуара стояли шикарные авто — в этот ранний час уже кто-то «трапезничал». А как же музыка? Продана? Нет. Из форточки на втором этаже понеслась вдруг «Песня без слов» Мендельсона, и сердце сжалось. Значит, музыка и жратва совместимы? Напрасно нас воспитывали в гордой бедности: мол, духовное — это все, а материальное — ничто. Что-то тут изменилось. Из двери — да и сама дверь изменилась в лучшую сторону! — вышла вдруг директриса, Вобла, и по тому, как она была «упакована», было видно, что слияние духовного с бездуховным отразилось на ней весьма благотворно.

Да и моя начальница, Изергина, из «щуки в очках» превращалась в стройную, подтянутую старушку, не чуждую... всему. Какие-то наряды у нее появились вместо прежней «партийной рясы», и Францией сладко попахивало. Во жизнь! У нас никогда не предугадаешь, чем обернется она.

— Выручает как-то... один тут фонд, — скорбно проговорила Изергина.

В тонкости она меня не пускала, предпочитала мучиться одна. Хотя однажды вскользь у меня спросила: «Папу не видела давно?» Интересовал ее мой папашка, похоже, больше даже, чем меня!

У райкома, как я заметила, тоже парковались красивые автомобили. Жизнь, значит, не обошла и это заведение. Впрочем, папа, как с гордостью доложила Изергина, порвал с партийным прошлым и теперь возглавлял исполком — отчего мало, как я поняла, изменилось: по-прежнему все в городе зависело от него. Но я от визита к нему отказалась.

— Понимаю, — проговорила Изергина.

Что, интересно, «понимает» она? Насколько понимаю я — нет никаких утечек. Даже если и отец был тогда... тем более, если в виде галлюцинации, ему совсем ни к чему рассказывать то, что он видел. Других источников нет. Все похоронено, в моей душе.

Гриня пару раз забегал, по-прежнему он управлял здравоохранением, сидя, как он сказал, в том же кабинете, но уже в исполкоме, а не в райкоме, но опять рука об руку с отцом. И это хорошо. Если мне что-то срочно от отца понадобится, передам через Гриню, все такого же веселого и дружелюбного, а пока от похода с Изергиной я отказалась.

Влад? Он, как сказал мне Гриня, был здесь... «Но лучше тебе, ей-богу, его не видеть»... Слушаюсь. Ошибки молодости бывают с каждым... но не надо их размазывать на всю жизнь.

Изергина явно готовила меня своей наместницей, во всяком случае заместительницей, то и дело советовалась со мной и говорила мне дружески:

— Давай, скорее заканчивай свой институт.

Но к сожалению, раньше чем за пять лет, тем более на заочном, его не закончишь. Впрочем, и так жизнь менялась буквально на глазах.

К нам приехали два юных дефектолога, Вася и Костя, буквально начиненные новыми прогрессивными идеями, исключительно западными, выпускники того самого факультета дефектологии, на котором училась я, поэтому мы сразу подружились. Жизнь как-то сразу стала интересней — из убогого сиротского приюта с ощущением безнадеги все вокруг вдруг превращалось в интересное научное учреждение, где можно было что-то делать и чего-то добиваться. Как-то исчезло — или отошло в сторону — жалобное скуление нянечек над убогими детишками: «Несчастливые вы мои», Вася и Костя общались с детьми весело, но строго, ставили задачи и давали задания, требуя их выполнения, — и вдруг в глазах самых оставленных, самых забытых, самых «отключенных» вдруг вспыхивал какой-то огонек. Это ли не счастье? Как хорошо, что я вышла на это... правда, через несчастье. Но даром ничто не достается.

— Методика Монтесори! — важно произносили Вася и Костя.

И действительно, с этим Монтесори здешняя жизнь обрела сразу движение и смысл. Хотя у нас, как надменно говорили питерские снобы Вася и Костя, базы фактически нет. Но мы вместе с Изергиной — крутились.

Знаменитые «треугольники Монтесори» сделали на нашем комбинате — сын начальника цеха находился у нас. «Дифференциальные» кубики: синие — тяжелые, желтые — легкие. Теперь я не только «оживляла» их музыкой, но еще и «учила по Монтесори».

— А теперь возьмите такой кубик! — Я поднимала желтый.

И дети, которые считались безнадежными, «бесконтактными» (многие не могли даже ходить), вдруг, посидев неподвижно, поднимали в ручонке желтый кубик, и в глазах их — впервые — загорался смысл, и даже ликование: «Я есть! Я живу!»

Даже грудные детишки (грудными, конечно, их называли условно — кормили их искусственно) начинали различать кубики и, подняв желтый, пускали пузыри и улыбались. Крошки-близнецы сестры Балакины, которых считали слепыми или слабовидящими, четко хватали желтые кубики, я гладила их по головкам, и они улыбались. Им раньше просто незачем было видеть, а теперь, когда за удачу их хвалили, они уже могли что-то различать.

Положила я кубики и перед Ксюхой Троицкой (безымянный подкидыш, имя и фамилию придумала ей Изергина) — малышка, отпустив погремушку, подвешенную над ней, положила ручонки на кубики, и глазки ее вдруг стали хитренькими и веселенькими, она явно подумала о чем-то: может, впервые.

— Соображает чего-то! — произнес Костя, и мы с ним засмеялись.

Хотя меня вдруг резануло отчаяние: только моя никогда уже ничего не почувствует!