— Помогаю! — выговорил он тихо.
— И кем ты желаешь стать, когда вырастешь?
— Солдатом.
— На тебе оружие и солдатское обмундирование. — Он протянул Пете маленький рюкзак, в котором была пластмассовая каска со звездой, сапоги, пластмассовый автомат, пистолет, маленькие бронетранспортер и танк. — Доложишь, как будет идти обучение солдатской науке.
Петя схватил рюкзак двумя руками и ретировался в свою комнату, чтобы в одиночестве насладиться подарком.
— Есть ли в этом доме еще дети? — спросил Дед Мороз.
— Я! — выступил вперед Кирилл. — Только вы не настоящий Дед Мороз, а переоделись. Разрешите, я дерну за бороду!
— Дерзкий! Я откушу тебе руку! — громко прошептал Дед Мороз, присев на корточки и грозно смотря снизу вверх на лукавое лицо подростка.
— А я вас узнал! Узнал! Узнал! — Кирилл обнял Деда Мороза. — Не бойтесь, я не проговорюсь брату.
Получив свои подарки, Кирилл даже не полюбопытствовал, что в свертках. Дареное никуда от него не уйдет. Ему гораздо интереснее было находиться в обществе взрослых, слушать, запоминать. Ему уже нравился мир взрослых, он подходил к его порогу.
— Есть ли в этом доме еще дети? — в третий раз спросил Дед Мороз.
— Вы же знаете, что нет, — сказал Кирилл.
— Я! — Я опередила Диму. — Я последняя, больше у нас нет маленьких. Я умею танцевать, петь и играть в дочки-матери. Я хочу, чтобы Дед Мороз никуда не уходил и встретил Новый год с нами.
Мед Мороз потряс мешком с подарками. Громко хлопнув, пробка от бутылки шампанского ударилась в потолок, отскочила и затанцевала на полу.
— Вот сейчас мы выпьем за Деда Мороза, — сказал Дима, разливая шампанское.
— С удовольствием выпью чаю, — сказал Дед Мороз, не расстававшийся со своим мешком.
— В нашем доме из гостей только Сабит Тураевич пьет чай, — сказал Петик с явным осуждением.
Для него было подвигом оторваться от своих новых игрушек, и он этот подвиг совершил. Иногда он поражал меня своей наблюдательностью.
— Вы ведь не будете подражать Сабиту Тураевичу, — сказал Дима Деду Морозу и протянул ему полный бокал.
— За отъезжающую! — сказал Дед Мороз и отпил половину бокала. — За остающегося, — продолжил он и допил шампанское. — Поздравлять в связи с этим никого не буду, сами разберетесь, к добру ли ваше решение. Хотя старая народная мудрость гласит, что все происходящее с нами — к лучшему. Но почему тогда нас так часто мучает разочарование? Кто знает?
Наверное, этого не знал никто, и любопытство Деда Мороза осталось неудовлетворенным. Он обнял меня и Диму и ушел в белую предновогоднюю ночь. Я подумала, что мне будет очень не хватать этого доброго и умного человека. Многое все же я оставляла здесь, и оставляла навсегда.
— За стол! — скомандовал Дима.
Дети все еще ждали чего-то. Маленького чуда? Героев, которые пришли бы к ним прямо из сказок?
Часы пробили двенадцать. Прокатилась веселая пальба из ружей и ракетниц. Мы сдвинули бокалы. Что-то готовил нам грядущий день? Но большую часть того, что придет к нам завтра, мы готовили себе сами.
Петик вдруг заклевал носом и заснул на стуле. Дима перенес его на кровать. Кирилл тоже недолго боролся со сном. Мы с Димой сели друг против друга. Новогодний роскошный ужин очень походил на прощание. Мы оба чувствовали себя виноватыми. В какой степени? Пожалуй, в равной. Он сердился на меня за то, что я настояла на своем, нарушила древнейшее житейское правило, согласно которому от добра добра не ищут. Я сердилась на него за то, что он не сдержал слова, но, обещая вот-вот выполнить уговор, заставлял меня в течение многих лет жить неинтересной, бледной и блеклой жизнью.
Я зажгла свечи. Затрещали тонкие фитили, запахло парафином. Комната погрузилась в полумрак. Замерцали хрусталь, фольга, игрушки. Я хотела сказать Диме: «Вот не думала, что ты окажешься никудышным семьянином». Но не сказала этого. Какое значение имели мои слова, мои упреки, даже слезы для человека, одетого в броню крепчайшей уверенности в правильности своей жизни, своих поступков и планов? Не он не понимал чего-то — я недопонимала. Только так я могла расценить его поступки; другой же оценки не существовало.
Свечи делали гостиную сказочно красивой. Но, странное дело, вся эта искусно созданная праздничность не входила в душу, не рождала приподнятости, окрыленности. Не возносила, как теплая и упругая черноморская волна, на свой высокий гребень.
— Потанцуем? — предложила я.
Дима поставил пластинку. Это танго я танцевала в школе. Сколько же мне еще осталось? И в кого превратились те неуклюжие, стеснительные, быстро краснеющие мальчики, с которыми я танцевала это танго? Невообразимо далекая жизнь. Чужие века и эпохи. Прошлое не повторяется, да и не нужно ему повторяться. Рука Димы крепка и надежна, и я начинаю забывать о том, что танцую это танго уже много лет. В первый раз! И все у нас — впервые, как в медовый месяц.
— Выше нос, малышка! — прошептал Дима.