Мы проходим одну за другой несколько дверей, пока не попадаем к той, на которой значится четкое слово «Выписка». Охранник ведет меня к письменному столу, за которым высоченный мужик с усами, как у Тома Селлека, занимается заполнением бумаг. Он не смотрит на меня.
— Вы Ксавьер Колд, номер 7-1-5-2-7-3-7-1?
Я прокашливаюсь.
— Да, сэр.
— У вас есть сменная одежда? — спрашивает занятый моим делом офицер, все еще заполняя лежащие перед ним бумаги.
Откуда я, черт возьми, знаю, есть у меня тут уличная одежда или нет?
— Не уверен. Я здесь всего несколько часов, — отвечаю я честно, припоминая, что когда меня загребли, на мне была только одежда для выхода на ринг.
— Мы проверим, — отвечает он мне. Затем берет телефон со стола и просит кого-то на линии посмотреть, найдется ли мне верхняя одежда перед освобождением. Он кладет трубку и встречается со мной взглядом.
— Вас подвезут?
Я киваю.
— Полагаю, моя девушка, что внесла залог, все еще здесь.
Он делает еще одну заметку на листке, и в комнату входит другой офицер со стопкой аккуратно сложенных вещей, которые я тут же опознаю, поскольку упаковывал их в свою сумку. Облегчение наполняет меня, это значит, что именно Анна приехала сюда за мной. Больше ни у кого нет доступа к моему номеру в отеле.
Охранник, который вел меня от камеры, снимает наручники с моих запястий и укладывает их обратно в черный мешочек на своем рабочем ремне.
— Удачи, Колд. Уверен, скоро мы с тобой снова повидаемся. Такие горячие головы всегда возвращаются.
Мои пальцы сжимаются, и я подавляю искушение стереть эту ухмылку с его лица. Даже мне понятно, что здесь неподходящее место.
— Распишитесь здесь и вот здесь, и можете потом переодеться, — я быстро ставлю росчерк, где он показал, и хватаю вещи.
— За вашей спиной уборная. Идите туда и переодевайтесь.
Ненавижу исполнять приказы вроде этого, но я жажду сделать все, что угодно, лишь бы к чертям собачьим выбраться отсюда.
Переодевшись, я возвращаюсь, и офицер поднимается со стула.
— Я провожу тебя наружу.
Мы проходим еще несколько дверей, затем распахивается большая стальная дверь, и я замечаю Анну, стоящую в комнате ожидания, которая выглядит словно стерильное помещение. Выражение на ее лице может быть описано только как «тревожное», она кусает нижнюю губу и вытягивает шею, чтобы разглядеть меня за открывающейся дверью.
Ее лицо расслабляется, когда наши взгляды пересекаются.
— Ксавьер!
Дверь едва приоткрывается, и я бросаюсь вперед, обнимая Анну, прижимая ее к себе. Делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Аромат ее фруктового шампуня и парфюма успокаивает меня, пока я крепко стискиваю ее.
— Мне так жаль. Блять, как же мне жаль, — повторяю я снова и снова.
— Тсс, — она пытается успокоить меня, запутываясь пальцами в моих волосах. — Мы что-нибудь придумаем.
То, как она произносит это «мы», согревает мне сердце. Так много раз в жизни меня отшвыривали, словно я ничего не значу. Люди не остаются со мной, и это лишь больше заставляет меня дорожить Анной.
Отодвинувшись, я вижу слезы, блестящие в ее глазах. Одна капелька скользит по щеке, и я смахиваю ее пальцем.
— Пожалуйста, не плачь из-за меня. Ты же знаешь, как, блять, мне больно видеть твое нахмуренное лицо.
Она вздыхает.