— Почем я знаю?
— Кто же знает?
— А я что, за всех отвечать должна? Ищите.
Ищем. Не находим. Идем на палубу.
— Куда претесь? Видите, уборка идет.
— Мы не премся, а идем. На палубу.
— Нельзя туда.
— Почему?
— Нельзя — и все. Русским языком сказано… Шляются тут всякие, делать им нечего…
Делать нам действительно нечего, поэтому и идем на палубу. Попадаем в конце концов. Пристроились у борта, покуриваем, смотрим на проплывающие льдины. Красиво.
С капитанского мостика:
— Эй вы там! Раскурились. Делать вам нечего. Бросьте сейчас же! Оглохли, что ли?
На море не хочется уже смотреть. Оно даже красивым не кажется. Выпить, что ли, по чашке кофе? Идем в буфет. Он закрыт.
— Когда откроется?
— Когда, когда… Когда откроется, тогда и откроется. Видите, переучет идет…
С горя идем в свою каюту.
— Ну, куда, куда вы лезете? Видите, уборка идет…
— А, ч-черт, пошли к капитану!
Вид у нас непрезентабельный — свитера, куртки, сапоги. Раз пять нам говорят: «Куда вы претесь?», но мы все же пробиваемся к капитану.
Красивый, немолодой уже грузин.
— Ну, чего вам надо?
Говорим, что хотим с ним поговорить.
— О чем? Видите, я занят.
Мы этого не видим, поэтому настаиваем.
— Ну, давайте. Только покороче.
В самом сжатом виде говорим о том, как нам обидно за этот теплоход. Такой он красивый, чистый, удобный, а хочется поскорей с него уйти — чувствуешь себя каким-то преступником, все на тебя кричат, смотрят, как на врага.
Капитан настораживается:
— А вы кто такие?
— Никто. Пассажиры.
Капитан еще больше настораживается: