Я исполнил ее желание, находя естественным, что певица позволяет обращение в вольном стиле. Стахович еще добавил в этом жанре:
— Посмотрите ее зубы. Все тридцать два!
Она охотно показала зубы, и ее улыбка была очаровательной, что помогало ей петь, как Вяльцевой.
Затем мы сели обедать. Обед был великолепный. Стахович выпил немного водки, Плевицкая и я пили только шампанское. Когда обед кончился, принесли так называемую народную цитру. В этом струнном инструменте всего несколько аккордов, и играть на нем совсем просто. Певица поставила перед собой книжку стихов, которую написал специально для нее какой-то молодой поэт. Глядя в нее и аккомпанируя себе на цитре, она импровизировала свои собственные мелодии. Пела негромко, и было это поистине прекрасно. Но еще занимательнее стало, когда она, разрумяненная шампанским, стала рассказывать о своей молодости. По профессии она была ткачиха. Я совершенно отказываюсь передать ту поэзию, которую она внесла в этот рассказ о шелковых нитках, о рисунках, которые она выплетала в простой крестьянской избе. Это было лучше, чем ее пение с эстрады. Словом, это был прекрасный вечер, подействовавший как-то освежающе среди тоскливых заседаний, посвященных суровостям войны.
Глава II
ПЕРЕЕЗД В БОЛГАРИЮ И ПОХОД В КРЫМ
(УТРАЧЕНА)
Глава III
ВОЗВРАЩЕНИЕ В БОЛГАРИЮ
На судне находилось пять человек: боцман, моторист, Мария Дмитриевна, молодой офицер из духовного звания по имени Сева и я.
Пришел какой-то нижний чин из болгар. Сказал, чтобы никто не уходил с корабля, и ушел. Но мы не вняли его словам. Моторист вскоре ушел, сказав, что он идет в Красный Крест. Через некоторое время болгарский унтер пришел опять.
— Где пятый?
— Ушел в Красный Крест.
Осмотрев нас внимательно, он спросил:
— Кто здесь старший?
— Я, — ответил я.
— Пойдем со мной.
Привел меня в помещение какого-то военного караула.
— Как фамилия?
— Шульгин.
— A-а! Евреин! Все русские на «ов», а на «ин» евреины.
Я спросил:
— А Пушкин?
Но о Пушкине он ничего не знал. На этом разговор закончился. Он остался при своем мнении, что я евреин, коммунист, что ездил куда-то как шпион. И требовал, чтобы я сказал, где пятый, который тоже шпион.
Я повторил, что он ушел в Красный Крест. Тогда унтер замахнулся на меня суковатой палкой и хотел ударить меня по голове. Я поднял руку, защищая голову. Удар пришелся по руке и сломал ее. Конечно, надо было схватить его за горло, но тогда, вероятно, со мной покончил бы караул, который смотрел с сочувствием, как меня избивали. Удары посыпались градом. Меня исполосовали так, несмотря на солдатскую шинель, что я стал похож на зебру (это обнаружилось потом).
Наконец приехали верхом два офицера и что-то спросили у унтера. Он ответил:
— Малко.
Я понял, это означало, что побили немного. Офицеры еще что-то сказали ему и не спеша уехали. Унтер сказал:
— Пойдем со мной.
Вытерев кровь на моем лице и воротник шинели, добавил, как бы извиняясь:
— Служба такая.
Мы пошли по городу, и он привел меня почему-то в канцелярию городского управления. Там сидели отцы города, как я узнал потом — коммунисты. Председатель попросил меня сесть и сказал, обращаясь ко мне, извинительным тоном:
— Извините, вышло недоразумение. Этого больше не будет.