Меня вдохновляло то, что цыгане аккомпанировали так, будто они всегда знали эту песню. Во втором куплете:
я понял, что взял их сердца. Черные алмазы горели четырнадцатью лучами, а выражение лиц у частокола сказало мне много.
Словом, когда я кончил, частокол застучал по гитарам в знак одобрения, цыганки что-то кричали и Филипп тоже, а Дуся бросилась мне на колени и, не стесняясь ничего и никого, обнимала меня и целовала своими эфиопскими губами. И, отрываясь «от уст моих», кричала:
— Ты наш! В тебе кровь цыганская!
А я ей ответил по-цыгански:
— Ту наджинэс сомэ-такэ поракирава…[26]
Дуся, прекратив целование, закричала:
— Откуда знаешь?! Цыганка научила?
Я не ответил ей, а продолжал по-цыгански:
— А мэ такэ сэрсо сэу муссэу.
Этого она не поняла. Я знал, что она и не поймет. Цыганка, что меня научила этим словам, сказала о первой фразе, что ее поймут все цыгане. Вторая же была на таком старом наречии, который уже немногие понимали. Она означала: «А я тебя, милый друг, крепко, сильно люблю».
В это время вошел официант и, подойдя ко мне, сказал:
— Ваше сиятельство к телефону просят.
Я вырвался из объятий Дуси, вынул из кармана бумажник и передал его Филиппу, шепнув ему:
— Расплачивайся. Из редакции звонят. Что-то случилось.
Я спустился в зал и прошел к телефону. Внизу было шумно и чадно.
— Что случилось?
— Телеграмма, — ответила трубка и затем зачастила взволнованно. — В Сараево, в Австрии, убит наследник австрийского престола Франц-Фердинанд. Что делать?
— Выбросьте передовую и оставьте пустое место. Я еду.
Судьба, конечно, затейница. И вот она затеяла показать мне жизнь, уходящую навсегда. Я говорю о цыганах. Мы с Эфемом подружились с табором и стали к ним ездить. Но не в театр, а в их номера при нем, где они жили. В общем, все цыганки слушались Нюру, кроме, конечно, Дуси, которая иногда бунтовала.
Однажды мы пришли днем, к чаю, который был сервирован. И даже какому-то человечку, незнакомому нам, который скромно сидел в углу, тоже подали чашку. Это происходило в номере у Нюры. Я спросил тихонько Дусю:
— Кто такой?
Она назвала какую-то княжескую фамилию.
— Что он тут делает? — удивился я.
— Ничего не делает. Ему просто некуда пойти.
Я вспомнил Достоевского: «Человеку надо, чтобы ему было куда пойти». Потом Дуся задумчиво прибавила:
— Такие всегда при нас бывают.
— Какие? — не понял я.
— Богатый был, все на цыганок истратил, а свои его уже к себе не пускают в свой круг. Вот он к нам и приходит, знает, что мы его всегда примем. Он вроде как в таборе.
Помолчав, она сказала, недовольно морщась:
[26] Ты ничего, милый друг, не понимаешь (цыганск.).