— Сами увидите.
Я не увидел, но я услышал. Со слезами на глазах рассказывали сербы:
— Немцы, ну так это немцы. Но русские, братья…
— А что?
— Говорят, было несколько покушений на поезда. Кто? Никто не знает. Так вот, оттуда выволакивают мужчин и на бендеры[88].
Дальше — больше. Со всех сторон шли вести о казачьем злодействе. Затем время пошло своим чередом. Среди других злодеяний забыл я и об этих. Но вспомнил на Лубянке.
В нашей камере был бравый немецкий генерал. Он ничего не ел, все раздавал товарищам по камере. Другие немцы шептали мне:
— Ему грозит смертный приговор.
— За что?
— Он командовал вашими казаками.
— Где?
— В Югославии. И они там усердствовали.
— А он что?
— Он говорит, что таких приказаний не отдавал.
Тем временем он все же не терял бодрости. Нас в камере было семь человек. Мы выстраивались в три пары с генералом впереди и молодцевато маршировали в ногу двадцать минут, которые нам полагались на прогулке. Так как это происходило в глубоком колодце, между стенами, это еще более усиливало мрачность обстановки и безвыходность нашего положения. Раньше нас поднимали «на небеса», то есть на крышу. Оттуда хотя и не видно было Москвы, но туда доносился уличный шум и, главное, там были большие часы.
Часы! Ведь мы часов давно не видали. «Счастливые часов не наблюдают». Время мы узнавали, когда приходил час побудки, обеда, отбоя. Поэтому в первый раз, когда нас подняли на крышу, мы обрадовались часам. Но они стояли и всегда показывали одно и то же время — без четверти час.
Генерал Гельмут фон Паннвиц
Однажды генерала вызвали, и он больше не пришел. Он был казнен.
Собирая казачьи «подвиги», я, конечно, осуждал немецкого генерала[89]. Командиру первая чарка и первая палка. Но все же, узнав, что приговор приведен в исполнение, я был счастлив, что ни одного слова не проронил о том, что знал о трагедии, разыгравшейся вокруг городка, где я жил.
Возвращаюсь к камере во Владимирской тюрьме. Несколько слов о безруком инженере.
Однажды нашу камеру посетил главный начальник тюремного управления полковник Кузнецов. Он подошел к инженеру. Тот смотрел исподлобья, отвечал мрачно и неохотно. Это почему-то рассердило Кузнецова. Быть может, потому, что он ко всем обращался вежливо. Он вдруг вспылил:
— Что смотришь волком, злобный какой.
«Волк» не ответил. Могла бы ответить его рука, отрезанная по плечо. Но Кузнецову этого было недостаточно или он не понял, потому что заорал:
— В карцер! Немедленно отвести его!
Безрукого повели. Кузнецов, как бы ища сочувствия, посмотрел вокруг и подошел к одному грузину. Последний был совсем белый, хотя и не был так стар. Кузнецов сказал, обращаясь к нему:
— Отчего он озлобленный такой?
Грузин ответил спокойно и примирительно:
— Он не злой. Но он молодой человек, а руки нет. Свободу ему вернут, а руку нет.
Кузнецов сказал:
[88] Фонари.
[89] Имеется в виду генерал Панвитц, который в 16 лет уже был офицером. (Сообщил В. В. Шульгин).