— Образование?
— Юридический факультет.
— Значит, высшее. Профессия?
— Профессии, собственно, нет. Занимался литературой.
— Служили?
— Прапорщик запаса полевых инженерных войск. На войне служил в пехоте. Был ранен. Перешел в Красный Крест.
— Ордена?
— Никаких не имею.
— На гражданской службе были?
— Не был. Но десять лет был членом Государственной Думы и гласным в земстве.
— Еще чем были?
— Почетным мировым судьею.
— Все?
— Кажется, все.
Он встал:
— Нет, не все. Самого главного вы не сказали.
— Чего именно?
— Па-а-ме-щи-ком вы были, Шульгин!
— Да, был.
Когда он в другой раз настаивал на зловредности моей, так как я был помещиком, я ответил:
— Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Бунин и прочая так называемая дворянская литература — все были помещиками.
Затем он стал расспрашивать меня, где я жил в Ленинграде. Я перечислил многочисленные квартиры, какие только мог вспомнить на разных улицах.
— А последняя?
— Последняя была на Большой Монетной, дом 22, во втором дворе, на пятом этаже, квартира номер 29. Тогда квартиры были чрезвычайно дороги, и у меня была маленькая квартира, не отвечавшая моему положению.
— Маленькая? А где же была та, несомненно, большая квартира, где вы купали балерин в шампанском?
Я рассмеялся. Но он сделал серьезное лицо.
Такие случаи бывали. Этим занимались богатые купцы, перед этим выбросив рояль с пятого этажа в окошко. Но следователь подполковник Герасимов в такие тонкости не входил. Купцы, дворяне, члены Государственной Думы, гласные и мировые судьи — все одно, дворяне.
Он долго меня допрашивал. Я говорил все, мне нечего было скрывать. Эти допросы совершались по ночам, приблизительно с одиннадцати вечера и до рассвета. Часа в три утра следователю приносили что-нибудь поужинать (или, может быть, позавтракать). Обычно чай, хлеб, колбасу. Я сильно голодал в то время. Поэтому жадно смотрел на поднос. Однажды он оставил на нем кусок хлеба. Я попросил разрешения съесть его. Он разрешил и потом спросил:
— Вы очень голодаете?
— Очень.