В пасти Дракона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ПРЕДИСЛОВИЕ

розные события, разыгравшиеся в прошлом году[1] на Дальнем Востоке и не закончившиеся даже и поныне, не стали ещё достоянием истории. Нет и не может быть до поры до времени, конечно, верной оценки всему, что происходило с половины прошлого мая на берегах Печилийского залива, по, вместе с тем, величие России выразилось так ясно и определённо в подвигах её сынов, проливавших свою кровь на равнинах у Пей-хо, под Пекином и в пустынях Маньчжурии, что воспоминания обо всём происшедшем дороги для каждого русского человека. Предлагая читателю свой труд, автор и руководствовался исключительно только этой задачей. Много-много было и будет написано ещё о недавних делах, но пока нет ни одного более или менее собранного в единое целое описания прославивших нашу святую Русь подвигов. Труд автора, главным образом, состоял в том, чтобы в по возможности лёгкой беллетристической форме, на почве романной интриги, дать описание этих подвигов в том виде, в каком вести о них дошли к русским людям. Насколько удалось выполнить эту задачу, конечно, решит сам читатель, который, как твёрдо надеется автор, благосклонно отнесётся к нему и не осудит за те невольные промахи, какие, может быть, найдутся в этом повествовании. По крайней мере, в отношении этого труда автор искренно может сказать, что он сделал всё, что мог; кто же может сделать больше, пусть сделает.

В заключение этих немногих, обращённых к благосклонному читателю слов автор считает своим непременным долгом указать, что, кроме специальных сочинений о Китае русских и иностранных синологов, он и качестве материала для изложения фактической стороны повествования пользовался официальными рапортами и донесениями русских командиров действовавших отрядов, генералов: Алексеева, Гродекова, Стесселя, Леневича, Ренненкампфа, Сахарова, Субботича, Айгустова, Гернгросса, Флейшмана, Мациевского, статьями «Правительственного вестника», а также дневником Д. Д. Покатилова, записками Корсакова, Попова, сообщениями Моррисона, Ростгорна, Питона, а также корреспонденциями Д. Янчевецкого и рассказами очевидцев.

I

ПОСЛАННИК ДРАКОНА

ежданно-негаданно в небе, казавшемся совершенно безоблачным, загремел гром... Загремел, и раскаты его пронеслись по всем уголкам земли, и в ужас пришли все, услышавшие их, в ужас пришли, задрожали... Сердца матерей и жён в тоске смертной забились, словно на них камень тяжёлый навалился и придавил их непосильной своей тяжестью. Мужья и отцы пригорюнились, дети — и те игры свои весёлые оставили, раскаты грома нежданно услышав.

Было, от чего дрожать, было, от чего в ужас прийти...

Вдруг всколыхнулось, закипело, забурлило в своих низких берегах «живое жёлтое море», дотоле безмятежно-покойное. Казалось, ничто не в силах было разбудить спавшего тысячелетия Дракона, пережившего давным-давно самого себя. Тормошили без устали сонную махину жадные до наживы белолицые люди, сами себя в своей беспримерной гордости, поставившие во главе мировой культуры; тормошили назойливо, навязывая ему то, что давным-давно было брошено ими, как никуда не годное, и растормошили, да только на свою же просвещённую прогнивающей западной культурой голову.

Проснулся насильно разбуженный Дракон, оглянулся вокруг, раскрыл свою ужасную пасть, требуя себе кровавых жертв, жертв бесчисленных.

Жалкие белые человечки с берегов таких же жалких, как и сами они, Темзы, Шпрее в ужасе задрожали, видя свою неминуемую гибель, и погибли бы все они, как червяки на болоте, если бы не простёр им руку помощи другой мировой колосс — великодушный, милосердный Медведь Севера... Он, этот величественный колосс, этот могучий исполин-богатырь, не принимал участия в неистовой оргии, разыгрывавшейся вокруг спящего Дракона. Вековые друзья они были. Да что друзья! Родственники почти, хотя и не близкие. Но когда в ужасе смертельном заметались жалкие западные пигмеи, не оставил их своей богатырской помощью Северный Медведь и вызволил их из беды неминуемой, даже дружбы своей вековой с Драконом не пожалев...

Вечная слава ему, исполину могучему, вечный позор жалким пигмеям, блудливым, как кошки, и трусливым, как зайцы...

Да, впрочем, что и говорить о них!

«Голод — не тётка» — гласит наша родная пословица. Он-то, голод, и натолкнул их на спавшего Дракона. У них, от их пигмеев, на их жалких клочках земли давным-давно уже дневного пропитания не хватает, вот и задумали они попитаться около шестисотмиллионного народа... Больше-то ведь никого па-земле для удовлетворения их голода не осталось. А тут — лакомое блюдо. Стоит присосаться к сонной махине, надолго пропитания хватило бы...

И вот пришли пигмеи и стали распоряжаться по-своему. Да и пришли-то ещё не лучшие люди, а жалкие отребья, которых их же родина от себя с негодованием отвергла...

Кто же позволит у себя в дому чужому человеку всем хозяйством распоряжаться? Никто, конечно, как Сил сильно миролюбие, покорность судьбе и безответность ни были развиты. Самый кроткий человек наглого пришельца поспешно с лестницы спустит. Так же вот и шестисотмиллионный народ китайский поступил.

Более чем сорокавековой жизнью выработались его миросозерцание, его взгляды на жизнь, и вдруг явились люди, пожелавшие перевернуть вверх дном все народные убеждения, переделать на свой лад народные обычаи. Вот и проснулся старый Дракон; проснулся, стал отмахиваться от назойливых пришельцев, стал отмахиваться — загремели над землёй раскаты зловещего грома, задрожали в тоске за своих близких матери и жёны, заугрюмились отцы да мужья.

Всё ведь это, дорогой читатель, на наших глазах было и было так ещё недавно, что и из памяти изгладиться не могло. Всё живо ещё: и жалкая назойливость западных авантюристов, выведших из терпения шестисотмиллионный народ, и беззаветная храбрость наших войск, спасших своей только храбростью весь мир от китайского погрома...

В то время, когда начинается это вполне правдивое повествование, «живое жёлтое море» только ещё время от времени всплёскивалось, унося в каждом всплеске своём немногочисленные пока ещё жертвы. Царило затишье, обычное перед бурей, но буря, грозная и свирепая, уже чувствовалась, только никто из досужих европейцев, ослеплённых своим, как казалось им, могуществом, не хотел даже и замечать зловещие признаки надвигающейся грозы. Непонятное ослепление, за которое, очень не долго спустя, пришлось поплатиться жизнью многим тысячам и белых, и жёлтых людей, в сущности, ни в чём решительно не повинных из того, что произошло в последние ужасные месяцы на Дальнем Востоке и на беспредельном пространстве великой Небесной империи.

Последней зимою — зимою, конечно, по европейскому счёту времени — злополучного прошлого года по Мандаринской дороге между городами Квантунского полуострова: Кин-Джоу и Порт-Артуром, недалеко от последнего, трусили неспешной рысцою на своих степнячках двое молодцеватых сибирских казаков.

Мандаринская дорога, развертывавшаяся под ногами их малорослых коней, далеко не оправдывала своего пышного и многообещающего названия не только таким важным особам, как сановники богдыхана — «сына Неба», но и заурядному смертному, будь он европеец или покорный всякой судьбе китаец, ездить по ней было наказанием. Дорога была грунтовая. На какое бы то ни было шоссе даже и самый отдалённый намёк отсутствовал. Частые проливные дожди оставили на всём её протяжении неизгладимые следы. Множество рытвин, промоин, образовавшихся из дождевых протоков, в конец испортили её, и привычные казацкие кони осторожно ступали, косясь под ноги из опасения, как бы не оступиться в какую-нибудь полную воды яму.

Оба казака были, как и их лошади, малорослы и неуклюжи с виду, но их молодцеватая, совершенно непринуждённая посадка в сёдлах, широкие — в косую, как говорится, сажень — плечи, высокие — колесом — груди показывали, что люди эти неладно скроены, да зато крепко сшиты. Большая физическая сила угадывалась во всех их движениях, совершенно непринуждённых, говоривших об их молодечестве, об их удали; чувствовалась она, эта сила, и в их самоуверенной беспечности, которая одна уже доказывала, что эти братцы-атаманы-станишнички-молодцы никого и ничего на свете, кроме своего начальства, да и то которое повыше, а «не свой брат», не боятся и бояться никогда не станут...

— Никак, Зинченко, эт-то мы опять задарма проплутаем! — поправляя лихо сдвинутую набекрень папаху, проговорил один из казаков. — Отто жисть! Сидеть бы теперь в импани да хлебать шти куда беспримерно как лучше было бы.

— А ты, Васюхнов, рассуждай помене, оно, пожалуй, и ещё лучше будет, — наставительно отозвался второй на замечание товарища. Приказано в разъезд идтить, ну и конец делу!

— Да я, чудачина ты, не к тому! согласился с Зинченко Васюхнов. — Мне что? Знамо, служба, и разъезд, так в разъезд, а говорю, как лучше...

— Вестимо, в импани завсегда хорошо! было ответом.

Казаки помолчали, но не долго.

— И чего это только китайке не сидится? заговорил более общительный и разговорчивый Васюхнов. — Чего только ей в самом деле нужно? Кажись, покровительствуем мы ей — и довольно, так нет: всё мало, шебаршит, оголтелая! С чего? С жиру бы, так с их рису много жиру не нагуляешь!

— Тебя вот не спросилась, — буркнул угрюмый Зинченко и закричал на лошадь: — Ну ты, шамань тебя задави! Балуй ишшо!

Лошадь под ним — красивый, хотя и малорослый степняк — в это время подняла голову, запряла ушами и вдруг громко заржала.

— С чего это она? — удивился Васюхнов и, приподнявшись в стременах, стал зорко осматриваться вокруг.

[1] Имеется в виду 1900-й год.