Линия фронта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Зажигай, — сказал Евгений и оглянулся на сержанта, но тот ждал, пока комроты вспрыгнет на высокий подоконник. В пустой комнате было тихо. Евгений напоследок обвел взглядом стены, отметил на обоях пятно — хозяева сняли картину — и увидел саму картину — прислоненную у плинтуса литографию; он выставил ее в соседнюю комнату. Потом скользнул глазами по пыльному, отодвинутому от глухой двери дивану и вскочил на подоконник. — Давай, — одними губами потребовал он.

Наумов шаркнул теркой по спичке, со шнура сорвалась искра. Евгений, взявшись руками за подоконник, опустился на черепицу и побежал. По нему сейчас же раздалась очередь, но он удачливо проскочил крышу сарая и нырнул в окно соседнего дома. Он обернулся, но Наумов не показывался. Евгений хотел позвать его, однако решил, что это смешно, что аккуратный и расчетливый сержант вот-вот появится. Надеялся на это и Янкин, который оказался рядом: он подстраховывал комроты и сержанта.

В другой половине дома, в отдалении от заряда, сосредоточились стрелки, изготовились ринуться с гранатами в пролом. Евгений слышал их нетерпеливые шаги, от этого в душе его разливалась досада, словно в ответственный миг кто-то бесцеремонно подталкивал его в спину.

А Наумов все не появлялся…

В последнее мгновение, когда Наумов ступил по направлению к окну, что-то необъяснимое заставило его оглянуться. Ничто не изменилось в комнате, все так же с шипеньем вился по шнуру дым, показывая приближение огня к детонатору, по-прежнему все было на местах: и отодвинутый от глухой двери диван, и опрокинутый стул, и брошенная возле толовых ящиков обгорелая спичка. Запальный шнур был длинный, больше метра, и оставалось еще много: прошло всего пять секунд; на черном шнуре виднелся обмякший, прогоревший кусок, огонь пожирал один сантиметр в секунду… Наумов подержал в руке ненужный уже коробок со спичками и сунул его в карман, глаза его неотрывно следили за бегом невидимого под смолистой оболочкой огня; он подумал, что зря ротный отчекрыжил от бухты столь длинный кусок. Как большинство опытных подрывников, Наумов не думал о взрыве, не рисовал себе последствий, он отсчитывал секунды и не понимал, что же остановило его; он не удивлялся, потому что за войну привык ничему не удивляться, однако вслушивался в какие-то внутренние голоса и продолжал мысленно отсчитывать: девять, десять… Наумов не шелохнулся и тогда, когда глухая дверь возле дивана скрипнула и распахнулась, просто он понял, что остановило его.

Из проема выскочил немец, Наумов мгновенно придавил гашетку автомата. Короткая очередь положила немца, но в проеме возникли другие. Наумову зацепило левую руку и ранило в живот. Он с трудом перекинул автомат в правую и повалился за ящики. Противники столкнулись лицом к лицу, их разделяли только ящики с толом. И Наумов и немцы уставились на горящий шнур, сержант видел искаженные лица врагов и подсознательно досчитывал: шестнадцать, семнадцать… Он не сомневался, что немцы поняли назначение ящиков.

Бикфордов шнур все с той же скоростью подвигал огонь к запалу, под нос Наумову сносило вонючий дым. Меньше чем через минуту все кончится… Хотя он мог легко дотянуться до капсюля и выдернуть его из гнезда, тогда… В голову ему полезли несуразные мысли, он сбился со счета и потерял меру времени: то ему мерещилось, будто все уложилось в короткую секунду, то казалось, что время подвалило к красной черте… Синий дым ел глаза, Наумов дунул уголкам губ, не сильно, без малейшего движения, потому что все тело его находилось в том нацеленном напряжении, которое овладевает человеком, когда он собрался сделать последний и безошибочный шаг; Наумов дунул, но дым все равно заволакивал, и он перестал обращать на него внимание — дым больше не нарушал течения мыслей. Наумов не думал в эти секунды о высших материях, о скорой победе, это не приходило ему в голову; не думал он и о своей жизни, прожитой как-то обидно быстро, он лишь видел в настенном зеркале отражение окна, угол кирпичного дома и кусок светлого неба. В эту отраженную в стекле даль и устремился он весь.

На гранях блеснула радуга, Наумов оторвался от зеркала и выглянул из-за ящика. Ему показалось, что трое оставшихся в живых немцев пятились к двери; боли Наумов не испытывал, хотя лежал на животе и знал, что подняться уже не сможет. Ощущение силы во всем теле не покидало его, но он понимал — ее хватит только на то, чтобы вскинуть автомат. Боковым зрением он еще раз поймал кусок голубого неба и, уже не таясь, выставил автомат и пустил бесконечную очередь…

Чем ближе к центру, тем упорней бои. Дом за домом очищали наступающие части, вслед за боевыми эшелонами подтягивались штабы и тылы, и вот уже на улицах замельтешили детишки. Они высыпали из подвалов, из бункеров, понакопанных на задворках; вслед за ними показались из подворотен женщины. И если детей вело неуемное любопытство, то женщин выживал из укрытий безжалостный спутник войны — голод; вечный материнский инстинкт — забота о семье, о малышах — толкал женщин на улицу, заставляя пренебрегать посвистом пуль и разрывами снарядов.

Выбрав паузу, Алхимик привез саперам обед. Он загнал кухню в глухой тупичок, и повар открыл котел. Однако на соседней окраине поднялась пальба, скоро стало известно о контратаке противника на внешнем фронте, и саперов с минами срочно подняли на новый участок.

Посреди улицы мчалась машина парламентера. По невеселому обескураженному виду офицера Евгений почуял что-то неладное.

— Людей корми, людей… — на ходу бросил он писарю. Алхимик понял, что ротный хотел насытить толпящихся возле кухни жителей. Подражая покойному старшине, писарь скомандовал зычным голосом:

— Становись, дамочки! В очередь!

Противник не оставлял надежд освободить блокированную в цитадели группировку. Более сотни его танков и до трех батальонов мотопехоты стремились протаранить коридор к осажденному гарнизону. Однако противотанковая артиллерия и авиация раз за разом сбивали атакующие волны танков, пехота добивала отдельные прорвавшиеся машины гранатами, под гусеницы кидались собаки со взрывчаткой, и панцирные части врага застопорились.

В это время над городом заныли медлительные транспортные самолеты. Сначала один, за ним другой, третий… Над крышами вспухли купола десанта. Более пятисот парашютистов и тюки с боеприпасами и медикаментами сносило на речную пойму. Часть грузов перехватили саперы, но остальное попало по назначению, и усиленный свежим десантом немецкий гарнизон предпринял отчаянную попытку вырваться из окружения. Разношерстная колонна — солдаты, унтеры и офицеры — ринулась вдоль Вилии. Пойма запестрела погонами и эмблемами всех мастей, бегущие немцы рассчитывали на внезапность необычного маневра и густо палили по сторонам, пытаясь пресечь возможную контратаку русских. Немцы прорывались налегке, без артиллерии и танков, без техники, и трудно было понять, на что они надеялись. Форсировать реку они не могли — не имели переправочных средств, разве что думали вырваться вдоль поймы за пределы города и уйти в западном направлении. Однако по колонне ударили минометы, на пойме вздыбили землю отсечные огни батарей, и скопище вооруженных гитлеровцев заметалось в панике. Беспорядочный бег поредевшей толпы продолжался по инерции, гитлеровцы еще распыляли веера автоматных очередей…

Глухо вздрагивала земля, в реке отливалось аспидное небо, черные, с прожилками тучи доставали до воды и смыкались с бушующими на лугу взрывами. На усеянном трупами кочкарнике шевелились под ветром снежно-белые оживающие пятна парашютов…

Евгений вывел роту на шоссе и через километр направил к реке. На пойме саперы принялись разбрасывать противотанковые мины — на случай прорыва танков. Отделение Наумова принял Янкин, с его бойцами и выскочил Евгений через черемуху к урезу воды.

Только кончили минировать, за излучиной замелькали зеленые фигуры и оттуда жикнули пули.

— Не успели… — отчужденно сказал Янкин, пластаясь возле Евгения. Евгений удивился: мины раскинуты до самой воды, тот же Янкин ставил последний взрыватель.

— Как так?

— Не успели медаль… Наумову… — пояснил Янкин, и Евгений удивился еще пуще. Конечно, обидно — приказ передали после гибели сержанта, через какой-нибудь час после взрыва, ну да ведь не время и не место сейчас… Он никак не мог отрешиться от этого и отдал распоряжение почти машинально — послал взвод вдоль кустарника, встречь бегущим немцам, другой взвод отвел к сосновому бору, повыше. Когда он плюхнулся в траву, то вновь увидел рядом Янкина и чуть поодаль — развернутое в цепь его отделение. Из головы по-прежнему не выходил Наумов… Евгений не мог объяснить себе: как и почему опытный сапер не успел выскочить из комнаты…

— Товарищ капитан! Евген Викентич! — окликнул Янкин.

Евгений оторвался от своих дум. Прошло несколько секунд, на пойме все так же валом валили и пуляли из автоматов немцы. Но вот позади растянутой, неуправляемой массы прочертились иные силуэты: свои, они преследовали гитлеровцев.

Евгений встал и вскинул над головой руку: сигнал командиру первого взвода. Не дожидаясь, покуда взвод поднимется, Евгений выступил из-за сосны и пошел на пойму. Вслед за первым снялся с позиции второй взвод, саперы на ходу развернулись и цепью перекрыли пойму. Они сближались с немцами без выстрела, и те тоже умолкли. Повисла необычная, тягостная тишина. Было видно, как немцы бросали оружие.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Владимир Богданович несколько суток не выходил на связь со штабом из-за неисправности рации. Информация в последние дни шла важная, он представлял, как нервничает при малейших задержках майор Зубов, и послал донесение по запасному каналу. Но это было долго: пока добрался связник до небольшого приграничного городка, в котором население наполовину состояло из поляков, да нашел явку…

Где-то вдалеке постреливали. Владимир Богданович знал, что на многих участках немцы день и ночь контратакуют, стремясь придержать наступление советских войск, но в глухом лесу это воспринималось как что-то отвлеченное. Разведчики на днях набрели на разоренный войной, сгоревший дом лесника; за жердевой загородкой сохранились только сараюшко, изрытая дикими кабанами делянка картошки да огрузневшие под урожаем четыре яблони. На яблонях по вечерам мостились ко сну одичалые куры.

Кур этих ловчился поймать Сахончик, и Владимир Богданович едва сдерживался, чтоб не цыкнуть на него: подступать к птицам следовало с опушки, а то, гляди, улетят в гущину, ищи свищи тогда… Настроение у Владимира Богдановича и так было неважнецкое, а тут еще рация подгуляла, черт бы ее побрал! Да и откуда взяться настроению после неудачного налета на немцев-артиллеристов, когда потеряли бойца!

Неизвестно, почему так получалось, но в последнее время Владимиру Богдановичу казалось, что чем ближе конец войны, тем больший урон несут разведчики. Гибель каждого разведчика он теперь стал переносить так, будто его каждый раз самого убивали. Он подолгу и дотошно копался в подробностях каждой вылазки, каждого рейда и бесконечно перебирал, судил-пересуживал себя и всех, кто участвовал в операции; к ошибкам ближних стал нетерпим. Владимир Богданович вообще стал замкнутым, часто погружался в раздумье.

Нынче разведчикам предстояла новая операция, она включала ряд довольно разрозненных действий, и Владимир Богданович обмозговывал, что к чему. Он подсознательно стремился реабилитировать себя за досадную потерю. Признать открыто свой промах, по всегдашней и неизменной привычке, он не собирался, но и носить вину неискупленной и незаглаженной тоже не мог — всему свой предел. Сам того не замечая, он напевал: