Н и к и т а. Слушаюсь. (Уходит.)
П у ш к и н. Плохая примета!.. Чему быть, того не миновать… (Подходит к полкам, берет томик «Евгения Онегина», обращаясь к книгам.) Прощайте, друзья!
Входит Н и к и т а, помогает Пушкину накинуть шубу, оба выходят.
Просцениум. П у ш к и н медленно уходит в глубину сцены. Метель утихла. Некоторое время сцена пустая. Бьют часы, три удара. Бой часов сменяет реквием Моцарта — хор и орган. Музыка заполняет все пространство зрительного зала.
ПРОЩАЛЬНЫЙ СВЕТ
Драма в 2-х действиях
Ф е д о р И в а н о в и ч Т ю т ч е в, 47—61 год.
Э р н е с т и н а Ф е д о р о в н а Т ю т ч е в а, жена поэта, 40—54 года.
Е л е н а А л е к с а н д р о в н а Д е н и с ь е в а, 24—38 лет.
Между первой и последней картинами проходит четырнадцать лет.
ПРОЛОГ
Квартира Тютчева в Петербурге. Красная гостиная, видна дверь в соседнюю комнату. Посредине стол, два кресла, камин, у стены диван. На столе разбросаны листы бумаги, к массивной чернильнице в виде бронзовой собаки прислонена дагерротипная фотография Эрнестины. В большое окно струится неяркий свет уходящего мартовского дня. Т ю т ч е в, укутавшись в плед, сидит в кресле у стола, в руках у него небольшая фотография Елены. Тютчев долго всматривается, высвечивается бледное лицо поэта.
Колокола; звучат издалека, то усиливаясь, то затихая.
Т ю т ч е в. Ты мне на земле нужна, здесь, а не там где-то. Тебя нет, нет!.. Даже вспомнить о тебе — вызвать тебя, живую, в памяти, как ты глядела, говорила, и этого не могу. Во мне все убито: мысль, чувство, память, воля, все… Страшно, невыносимо… Я все думаю и думаю о тебе и не могу тебя уловить. Какая-то пытка… Каждый день… Чем стала для меня жизнь… Ты верно предчувствовала, это должно было неизбежно случиться… Я, я сгубил тебя, не мог сделать счастливой. А ты… ты была для меня всею жизнью… Страшная доля выпала — четырнадцать лет жить такою беспредельной любовью и пережить ее… Пустота… Удушающая пустота…
Колокола.
Помолись за меня! Моли Господа ниспослать мне помилование… Освободить мою душу от этой ужасной тоски, спасти меня от отчаяния. Да сократит Господь в своем милосердии срок испытания… Вступись за меня! Ты должна чувствовать мое смятение, тоску, отчаяние… сама должна от этого страдать, — ты так много молилась в земной жизни, а я переполнил ее горестями и страданиями… Да дарует мне Господь милость. Дозволь сказать и мне те же слова, какие ты произнесла умирая: верую, Господи, и исповедую…
Колокола.
Страшно мне!.. Жалкое создание — человек!.. (Пишет, затем медленно читает.)
Колокола.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Обстановка та же. Июльский знойный полдень. Открыто окно, доносится шум улицы. Т ю т ч е в — невысокого роста, тщедушен, неуклюж, рассеян, седые всклокоченные волосы, большой лоб, печальные глаза загадочно смотрят сквозь стекла очков — сидит за столом, читает письмо Эрнестины. Их переписка переходит в диалог взаимных признаний, сопереживаний.
Т ю т ч е в (продолжая читать). «Да, дорогой Теодор! Я далеко от тебя. Мне, видно, суждено любить и молчать… Остается только вспоминать о тех днях, когда я была счастливой. Хотя и говорят, старая любовь не тускнеет, но все же, все же… Нет, я не упрекаю тебя, ты можешь поступать, как желаешь… Я понимаю, бывают удачные браки, но не бывает упоительных… Годы уносят все… Я хочу только одного, чтобы ты был счастлив». (Отложил письмо.) Всегда ты правдива, так глубоко сердечна… Нельзя быть лучше тебя, более искренней, более любящей и преданной. И если бы только какая-нибудь милосердная душа сказала мне, что может доставить тебе удовольствие?.. Черт бы побрал все эти помехи и недоразумения!..
Высвечивается Э р н е с т и н а, жена Тютчева, хрупкая, стройная, сохранившая былую красоту сорокалетняя женщина, она сидит на ковре, перелистывая альбом-гербарий, на полу несколько вскрытых конвертов с письмами.
Э р н е с т и н а (говорит с заметным акцентом, затрудняясь в выборе слов, к финалу пьесы ее акцент становится значительно меньше). Лубить не зависьит от нас… от нашьей вольи. Тебье нужен отдохновение от самого себья… да, да… и от других совьсем отдыхать… И писать свои… как это… по-русски, виршен, стихьи. Ты тогда совьсем другой… Мне не радует твой настроение… Совьсем пропал твой бодрость…
Т ю т ч е в. «А я продолжаю думать о тебе с обычной тревогой — мысль, что ты стала недосягаемой для меня… меня мучит. Видно, такой уж год выдался, что все престарелые мужья покинуты своими женами. Ну ладно, пусть так. Хотя нет ни одной минуты, чтобы я не ощущал твоего отсутствия. Ты существо, лучшее из когда-либо созданных богом. А я… что обо мне говорить. Порою я чувствую себя совсем стариком и возмущаюсь, что так мало могу довольствоваться собою. Ах, каким жалким созданием становишься, когда сознаешь себя во власти того, что не является твоим собственным, личным я… Видно, годы мои ушли и ничто в настоящем не принадлежит мне и не радует меня».
Э р н е с т и н а. Скажи мне, я принадлежу тебье? Только я одна?
Т ю т ч е в. Отчего ты об этом спрашиваешь?
Э р н е с т и н а. Мне что-то немножько тревожьно, неспокойно на душье… Я ведь понимайт, мужьчины в твой возраст нуждаються общества приветливой женщина… Это их вдохновляйт…
Т ю т ч е в. «Только ты одна, Нести, только ты! Ради бога, береги себя, ибо пока ты есть — не все еще стало небытием. Право, невероятно, что есть люди, которые могут видеть тебя в любой час дня, и что я не в их числе. Мне нечем заполнить эту пустоту, созданную твоим отсутствием».
Э р н е с т и н а. Я очень хочью тебье верить. (Перелистывает страницы альбома.) «Воспоминание о счастьливых дньях, 5 июнь 1835 год». «Воспоминанье о моьом отъезд из Мюнхен». Сухьие цветы остались… Наш последний свиданий Генуя. Тогда мы решил расстаться совьсем. О нашей связь узнала твой жена и хотел покончить жизнь… Это был мой вина… И будет мучьить всегда, всей жизнь…
Т ю т ч е в. Уж столько лет минуло, а ты все еще не можешь забыть… Твоей вины нет. У Элеоноры случилось нервное потрясение, вскоре после последних родов! И тогда она нанесла себе несколько ударов в грудь кинжалом от маскарадного костюма. К счастью, ни один не оказался опасным.