— Я, между прочим, волновался.
— По поводу?
Откидываю крышку сундука и роюсь в ворохе поношенных камзолов и штанов, переданных добрыми жителями Антреи в безвозмездное пользование обитателям приюта. Если учесть, что оных обитателей — два калеки с половиной (к моему превеликому счастью), то можно сказать, добро пропадает зазря. А я, как хозяин рачительный, не могу этого допустить. Совершенно. Поэтому и сам время от времени пользуюсь щедростью горожан, только не всегда рискую появиться в таком виде на улице в разгар дня: вдруг кто признает свой старенький костюмчик? Мне, положим, стыдно не будет, а дарителю — вполне может стать. И будет на мою голову одним неприятелем больше…
Вот эта пара весьма и весьма подходит. Аромат, разумеется, затхлый, но пахнет не старой грязью, а временем, стенками сундука и средством, которое, по разумению Олли, способно отвадить от одежды всяких жуков, гусениц и мотыльков, обожающих грызть меха и ткани.
— У тебя раны ещё не зажили полностью. И вообще…
— Вот именно. «Ва-аще». Признайся лучше, что тебе было попросту страшно одному болтаться в приюте. Страшно ведь было?
Олден вздохнул:
— Мне было страшно, когда ты попёрся искать эту дурку.
— Почему? Я же обещал вернуться вовремя.
— Обещал… Только сам уверен не был.
Любопытно. Кажется, осведомлённость Олли превысила свои обычные пределы.
— С чего ты взял?
— Нет, это ты сначала ответь, почему скрыл, что девка умеет заговаривать?
— Я не скрывал.
— Ты молчал!
— Ты не спрашивал.
Маг гневно раздул ноздри:
— Можно подумать, если бы спросил, то получил бы ответ!
— Если бы да кабы… Забудь. В то время я и сам до конца не разобрался, что происходит.
— А сейчас?
— И сейчас толком не знаю. С телом всё в порядке?
Со стороны угрюмо насупившегося Олдена доносится ворчливое:
— В порядке. Думал бы лучше о живых, а не о мёртвых.
— Я подумаю. Обязательно. Вода уже нагрелась?
— Наверное.
— Тогда пойду умоюсь.
Умыться мне и правда не мешало: память о пребывании в малоприспособленном для жизни месте надо было поскорее уничтожить. Хотя бы внешнюю, осевшую на коже грязью и потом.
Деревянная бадья, предназначенная для омовений, уже дожидалась меня в кухне, весело паря воздух. Я скинул одежду и блаженно разлёгся в горячей воде.
— Хорошо…
Олден присел на край стола.