Молчала она и ни слова ему не вымолвила.
— Скажи же напоследки мне: люб я тебе или не люб? — крикнул Григорий Семенович.
В голосе его послышалось отчаяние.
Не сказала она ему ничего в ответ.
— Коли люб, так мы с тобой честным пирком да и за свадебку; сейчас пойду к князю, до земли поклонюсь ему, не обездолит он своего холопа верного и заживем мы с тобой, моя лапушка, голубком с голубкою; в глаза буду век я глядеть тебе, угадывать, что тебе пожелается, верным рабом твоим по гроб остануся, а не люб если…
Глаза его затуманились, а лицо стало мрачнее грозной тучи.
— Отвечай же, не томи меня!.. — наболевшим голосом выкрикнул он эти последние слова.
Совсем было склонилось к нему сердце Танюши, да образ Якова Потаповича мелькнул перед глазами.
— За привет, ласку и доброе слово благодарствую, Григорий Семенович, но не люб ты мне…
Исказилось все лицо доброго молодца, очи огнем загорелись.
— Так попомни ж ты меня, Татьяна Веденеевна! Добром не захотела в закон идти — силком тебя возьму к себе в полюбовницы… С зарей не видать мне уж дома княжеского… Убегу в леса дремучие… Можешь похвалиться, что сделала ты из меня душегуба, разбойника… Отольются мои слезы теперешние, и не столько тебе, как разлучнику Якову… Падут на тебя и на него мои грехи будущие… Прощай же, красна девица… Недолго тебе придется ожидать Григория Семенова… Скоро подаст он о себе весточку… А пока, вот тебе последний земной поклон от любящего.
Не успела Танюша опомниться, как Григорий Семенович поклонился ей в ноги и как шальной выбежал из сеней.
Звучат до сих пор в ушах Танюши эти речи недобрые, и хоть не робкою родилась она, все же страх берет порой за будущее.
Первое слово он выполнил: в ту же ночь сбежал со двора княжеского и пропал, как в воду канул, несмотря на все розыски. Не таков он, чтобы второго не выполнить, хотя с год не подал о себе весточки.
Невольно бьется ожиданием сердце Татьяны Веденеевны, — мрачные предчувствия неминуемой, близкой беды все чаще и чаще стали посещать ее за последнее время.
А тот, для кого она загубила доброго молодца, за кого терпит теперь муку нестерпимую, все дальше и дальше от нее сторонится, не хочет знать ее — холопку княжескую.
С злобною радостью встретила она весть, что он не велика птица, не боярин именитый, а невесть кто, без роду и племени.
Авось спесь-то теперь пособьется с него, забудет о княжне, — далека она от него, как звезда небесная, — и ее ласке девичьей, горячей ласке, обрадуется.
— Будет моим он, хоть после сгинуть мне пришлось бы, али и впрямь идти в полюбовницы к разбойнику…
Так раздумывала Танюша, сидя у окна в своей горенке.
Утренняя заря занялась и застала ее за теми же думами.
Кипит ключом в ней кровь цыганская, как смола горючая.
— Только бы мне с ним встретиться…
Душно стало ей в горнице. Накинула она на себя душегрейку, спустилась вниз, в сад прошла отдышаться свежим воздухом.
Стук захлопнутой ею двери слышала из своей опочивальни не спавшая княжна Евпраксия.
Лютый мороз трещит на дворе, но не чувствует холода Татьяна Веденеевна. Бродит она бесцельно по саду, хрустит обледенелый снег под ее ногами, а то вдруг остановится как вкопанная, простоит на одном месте несколько минут, в даль воздушную вглядываясь и как бы к чему-то прислушиваясь.
Тишина кругом стоит мертвая, ветра нет, деревья не шелохнутся, все спит еще не только что в княжеских хоромах, но и в людских; собаки на дворе и те на заре прикорнули, за ночь умаявшись.
Вдруг доносится до Тани, бывшей уже в дальней части сада, шум чьих-то шагов, тяжелых, мужских, видимо, — снег хрустит сильнее, не то что под женской ногой.
Кто же это второй полуночник шатается?
Остановилась Танюша, прислушивается: все ближе, ближе, вот уж по саду шаги слышатся.