Поглядел Яков Потапович на княжну, стоит та веселая, радостная и приветливо ему улыбается.
Собрались дальше идти, ан дорога-то загорожена — мертвый зверь поперек лежит, от ствола до ствола во всю длину протянувшися.
Перешагнуть его надо, да взял Яков Потапович княжну, перевести хотел, а она вся побледнела, задрожала, не идет — упирается.
Схватил он ее на руки, да с ношей драгоценной и перескочил через зверя прыжком молодецким.
Глядь, они на самой полянке очутились перед воротами обители.
Гулко звонят Божьи колокола, а из-за ограды доносится до них стройное пение.
Посмотрел Яков Потапович на себя и на княжну — оба они в белоснежных одеждах: ни кровинки на них не виднеется.
Тихо тяжелые ворота обители отворяются — храм Божий, весь освещенный внутри, а снаружи озаренный лучами солнечными, предстает перед глазами путников.
Вдруг по лесу, что позади их остался, раздается свист неистовый. Обернулся Яков Потапович — и в тот же миг и обитель, и княжна — все исчезло; остался он один среди светлой поляны, а на ней кругом, насколько видит глаз, ничего, кроме травы зеленой да цветов лазоревых.
По лесу же, вместо свиста, злобный хохот так и раскатывается.
Проснулся Яков Потапович весь в холодном поту — темная ночь глядит в окно.
Осенил он себя крестным знамением и снова заснул.
И снова весь сон ему привиделся.
Проснулся он — поредела лишь немного ночная тень.
Опять засыпает он, и опять тот же сон ему видится.
Просыпается он и в третий раз — чуть брезжущий свет зимнего утра в окно врывается.
Хочет он заснуть еще раз и не может — с боку на бок лишь ворочается.
Заря утренняя уж на небе загорелась.
Встал Яков Потапович, оделся, в сени пошел, умылся ледяной водой и вышел на двор смотреть, как утро с ночью борется, как заря ночную тень гонит взашей.
Прошел он широкий двор, вошел в сад, к реке стал спускаться, к той калиточке, где восемнадцать лет тому назад лежал он в корзиночке, неизвестно кем на произвол судьбы брошенный.
«Плакала ли о нем его родимая матушка? Может, до сей поры, родная, слезами обливается. Где-то его родимый батюшка? Чай, в сырой земле лежит давно, али, может, в чужедальней сторонушке горе мыкает».
На минуту, впрочем, эти мысли посетили его голову — снова вещий сон вспал ему на ум.
«К добру или к худу он? — раздумывает Яков Потапович. — Полагать надо, что к добру, потому княжну от трех напастей вызволил. Но кто-то будет для нее тем чудищем — что в трех видах во сне появилось? Вещий это сон от Господа, надо смотреть в оба, тотчас же прогнать ворога, каким бы зверем или добрым молодцем он ни прикинулся. Вызволить-то вызволил, а уберечь не мог, скрылась княжна от него и остался он снова один сиротинушка! — раздумывает он далее. — Ну, да скрылась она с Божьей обителью — худа ей в том не предвидится», — успокаивает себя Яков Потапович и идет себе, понурив голову.
Вдруг шум легких шагов долетает до его слуха. Поднимает он голову — перед ним стоит Таня чернобровая, любимая сенная девушка княжны Евпраксии.
В одной душегрейке, на заре, в саду, и видно ей не холодно.
Щеки огнем горят, глаза черные, лучистые, глядят прямо на него, вызывающе.
Остановился он как вкопанный.
Что ей от него надобно?
Х
В опочивальне княжны Евпраксии
Две свечи желтого воска мягким светом озаряли опочивальню юной дочери князя Василия Прозоровского, и блеск их беловатого пламени сливался с блеском лампады, отражавшимся в драгоценных окладах множества образов в киоте красного дерева с вычурной резьбой.