– Чур нас! Чур нас! – заговорили вполголоса гости, сочтя явление это за сверхъестественное.
– Аминь, рассыпься! – произнес громким голосом кудесник, устремив на вошедшего свои странные глаза.
– Я не дух, а человек, а потому ты сам рассыпешься у меня от этого аминя в пшено, – обратился богатырь к кудеснику, встряхнув в руке свой огромный палашище.
– Что же ты за наглец, – сказал ободрившись Фома, – что незваный ворвался в мои ворота, как медведь в свою берлогу? В светлицу вошел, не скинув шишака своего, и даже не перекрестился ни разу на святые иконы. За это ты стоишь, чтобы сшибить тебе шишак вместе с головой.
– Очнись, Фома! Я больше тебя помню Бога и чаще славлю всех Его угодников, – возразил незнакомец. – С тобой расчет буду вести после, а теперь хочу поговорить с этим паном.
Он указал на Зайцевского.
Последний попятился спиной к стене.
– Я не помню, не знаю, не слыхал и не видывал тебя никогда, – проговорил он с дрожью в голосе.
– Порази тебя гнев небесный и оружие земное. По крайней мере узнаешь ли ты этот меч, который был покинут тобой в ночь битвы на Городище. Ты первый показал хвост коня своего москвитянам и расстроил новгородские дружины. Этот меч, я сам узнал недавно, принадлежит тебе.
– Если бы ты сказал это мне не здесь, я бы скорей умер, а не снес этого и зажал бы рот твой саблей, я бы изломал в груди твоей этот меч, лжец бесстыдный! – с бешенством заговорил Зайцевский.
Он понимал, что это обвинение для него страшно, так как все проклинали ляха, расстроившего стройные ряды новгородцев и погубившего все дело.
– Лжец, я лжец?! – заревел богатырь. – Смотри, изувер, чье имя вычеканено на клинке?
С этими словами он схватил его за шиворот и потащил на середину светлицы.
– Прими же твое от твоих!
Он взмахнул над Зайцевским его собственным мечом.
– Пощади! – взмолился он задыхающимся голосом.
– С условием, сознайся, что тебе принадлежит этот меч…
– Сознаюсь, только отпусти меня!..
– Еще одно слово, отступись от Настасьи…
Зайцевский молчал.
– Умри же!..
– Отступаюсь!..
Богатырь выпустил пана, который быстро улепетнул в открытую дверь, куда уже ранее, воспользовавшись переполохом, успел улизнуть Зверженовский.
Фома, услыхав признание Зайцевского и увидав его позорное бегство, подошел к неизвестному.
– Я благодарен тебе, храбрый витязь! – сказал он, протягивая свою руку. – Ты вырвал с корнем худую траву из моего поля.
Витязь опустил в руку его перстень.
Фома вздрогнул.
– Больше чем друг – брат! Требуй, по условию от меня что хочешь.
– Добавь к этим названиям имя сына…
Неизвестный открыл наличник.