– И с моей тоже, – сказал великий князь и, отыскав в сундуке своем, обитом железными обручами, кису, туго набитую деньгами, поднес Назарию и сказал:
– Знаю тебя давно, а потому не могу предложить принять это. Чем же наградить тебя, говори смело!
– Вечной милостью твоею к старой отчине твоей, новоприобретенной тобою в вечное владение. Золото же твое горит, как жар, я страшусь принять его: оно прожжет руку мою; звук его будит совесть, а не усыпляет ее. Благодарность Всевышнему, она еще бодрствует во мне, благодарность и тебе, государь, что ты не обижаешь меня подношением твоего гостинца. Все сокровища московские скудны ослепить очи души моей. Разум, доблесть твоя подкупили меня, закабалили в твою полную волю. И не страх грома оружий твоих вынудил меня решиться предаться тебе. Не столько мечом, сколько речью пронзаешь ты грудь. Теперь я весь твой…
Государь милостиво взглянул на него и крепко пожал ему руку, которую Назарий с чувством поцеловал.
Направляясь назад в Красную палату, Иоанн опустил в жадно-протянутые руки Захария отвергнутую Назарием кису.
Последний принял ее с довольной улыбкой и, вероятно, тоже опасаясь, чтобы она не прожгла ему ладоней, быстро отправил ее за пазуху.
Накрытые столы ломились от множества поставленных на них блюд, кубков, чар, стоп и бражек. Чашники, каравайники и гридни суетились около них.
Великий князь, войдя с веселым лицом в круг своих верховых[243], объявил им, что новгородцы прислали к нему этих двух именитых мужей, – он указал на Назария и Захария, – поклониться и назвать его государем своим от лица архиепископа, веча и всего Великого Новгорода.
– Изготовься с провоженною дружиною ехать к ним в повечерье. Я хочу обослаться с ними вестью и спросить их, что разумеют они под словом «государь»? – обратился он к боярину Федору Давыдовичу.
– Что разуметь иное, – отвечал Федор Давыдович, – как не совершенное покорение их под власть твою, государь!
Начались шумные поздравления и клики непритворной радости.
– Насилу-то хватились за ум!
– Что, видно, Литва-то не по губе пришлась!
– Не как прежде таращились!
– Спешили мы их!
– Теперь одной грудью будем отстаивать Русь святую!
– Теперь пора ближайшую соседку, Тверь, добыть мечом! – воскликнул кто-то.
– Вестимо, – подхватили другие, – вишь, слухи носятся, будто и к ним Литва бесовская привела чуму свою.
Великий князь приказал бирючам[244] разгласить народу о прибытии послов новгородского веча и выкатить ему еще несколько бочек вина, а гостей пригласил к трапезе.
Почетный пир начался.
Когда он близился к концу, Иоанн повелел принести запись к новгородцам, и дьяк, составивший ее, прочитал ее вслух. Назарий и Захарий приложили свои руки, а боярин Федор Давыдович почтительно принял ее от великого князя, обернул тщательно в хартию, в камку, спрятал ее и, переговорив о чем-то вполголоса с Иоанном, поклонился ему и вышел поспешно из палаты.
– Быть войне! – шепотом заговорили бояре.
– Да, не миновать! – отвечали тихо другие.
– Дело сделано, полно крушиться, – заметил Стрига-Оболенский задумавшемуся Назарию.
– Да, не воротишь, – вздохнул тот. – Теперь, может, уж роковая запись мчится…
– Не только врата моих хором, но и сердце всегда для тебя открыто, честный боярин! – сказал великий князь Назарию, прощаясь с ним.
Мы знаем, какое впечатление произвели в Новгороде полученные записи Иоанна, и знаем также ответ на нее мятежных новгородцев.
Часть II
ПОД ВЛАСТЬ МОСКВЫ
I. На берегу Наровы
[243] Придворных.
[244] Герольдам.