Да, был: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«ТОЛКОВАТЕЛЬ КОНВЕНЦИЙ»

Транзитный лагерь пополнялся. Пленные в основном были из числа оказавшихся в окружении, пробивавшихся к фронту и осевших по селам да чудом выздоровевших раненых, не успевших эвакуироваться, с госпиталями. Из их рассказов узники знали о наступлении Волховского фронта, о боях на Волге, под Моздоком.

Ежедневно из лагеря пленных брали на работы. После утренней поверки отсчитывали с правого фланга, сколько требовалось, сажали на машины и увозили в южном направлении, на железнодорожную станцию грузить и разгружать вагоны. К вечеру те возвращались усталые, голодные, но с карманами, набитыми то зерном, то подсолнухами, то табачными листьями, а то банками консервов, конфетами, сухарями. Все это люди ухитрялись набирать во время работы.

Несколько дней подряд пленные грузили битую вражескую технику, — покалеченные пушки, танки, бронетранспортеры, самолеты. Об этом рассказывали с восхищением и уважением к тем, кто превратил их в груду металла, годного лишь в переплавку.

Однажды на работу взяли и Старко. Русин успел– шепнуть:

— Гляди, разведай, как там насчет побега.

Старко вернулся с окровавленным лицом, в ссадинах и кровоподтеках. В тот день военнопленных заставили разгружать эшелон со снарядами и авиабомбами. Старко запротестовал, начал уговаривать товарищей отказаться от работы, а охранники избили его.

С конца сентября в течение двух недель ежедневно выводили двести военнопленных на строительство аэродрома в пяти километрах от лагеря. А человек сто увозили на железнодорожную станцию разгружать поезда с артиллерийскими боеприпасами и авиабомбами.

Затем работы прекратились. Тысяча людей с трудом размещались под навесами, томились в неизвестности. Все их занятия сводились к простаиванию в очереди за мизерным пайком — полкотелка вонючей бурды и кусок хлеба, в котором меньше всего было муки. От этого пайка люди тощали, теряли силы.

Наступала осень. Реже появлялось солнце. Дули холодные пронизывающие ветры. Над землей нависли серые, тяжелые тучи, и из них, как сквозь мельчайшее решето, моросил дождь. Ночами прихватывали морозы, на кровли навесов ложился иней.

Однажды утром на вышках вместо часовых в зеленых армейских шинелях появились рослые молодчики в высоких фуражках и в черных мундирах, поверх которых были накинуты длиннополые тулупы. У ворот стоял эсэсовец, а у бараков, где жили охранники, сновали фигуры в черном. Лагерь перешел в ведении СС.

Эсэсовцы, казалось, забыли о существовании пленных. Настолько забыли, что в течение нескольких дней не производили поверок и… не выдавали узникам пайка. В первый день военнопленные к положенному часу выстроились у окошек, откуда выдавали бурду и хлеб. Простояли до темноты и разошлись. Кто-то пустил слух, что со сменой охраны не успели подвезти продукты и на следующий день раздадут двойной рацион.

На второй день голодные люди начали ворчать, а на третий — возмущаться. Они собирались группами, обсуждали, как быть, что предпринять. Лизунов появлялся то тут, то там. Вмешивался, подзуживал:

— Бунтовать надо! Бунтовать! Вот когда коммунисты должны показать себя!

После беседы с майором Русин воздерживался от разговоров с кем-либо. Под вечер третьего голодного дня к Русину пришел майор. Кряхтя сел и, испытующе глядя на Русина, сказал:

— Мы думаем так: если завтра с утра не будет дан сигнал поверки, построиться и вызвать коменданта. А если объявят поверку, предъявим требования. Что скажете?

— Как все, так и я, — ответил Русин, — вам виднее.

…Всю ночь под навесами копошились продрогшие, голодные люди, а как только забрезжил день и миновала пора сигнала на поверку, от навеса к навесу понеслось: «Становись! Стройся!»

На плацу выстроились обитатели лагеря, — все, кроме больных. Минут десять стояли молча, а затем две тысячи голосов слились в одно:

— Ко-мен-дан-та! Ко-мен-дан-та!

Из зданий, занимаемых охраной, выбегали вооруженные эсэсовцы. Худощавый, высокий мужчина, затянутый в черный мундир, спустился с крыльца комендантского домика и, как на параде, гусиным шагом направился к воротам лагеря. Равняясь на ходу, за ним шли двадцать эсэсовцев с автоматами на изготовку. Едва комендант вступил на плац, раздались выкрики:

— Есть хотим!.. Три дня без пищи!

Комендант приподнял руку, легонько помахал ею. Остановившись в нескольких шагах от строя, коверкая русские слова, он сказал:

— Я комендант, оберштурмфюрер СС Гросс. Говорить должен один. Кто будет говорить?

Шеренги умолкли. Гросс презрительно фыркнул:

— Кто хочет говорить? В чем дело? Почему построение без сигнала? Бунтовать задумали?

Из строя вышел майор. Тяжело ступая босыми покалеченными ногами по липкой, холодной земле, подошел на несколько шагов к Гроссу, назвался и отчетливо, громко, как рапортуя, начал излагать причины построения: — Женевская и Гаагская конвенции о правилах ведения сухопутной войны предусматривают человеческое отношение к военнопленным. Врагу предоставляется право пользоваться в качестве военнопленного милосердием и хорошим обращением, а между тем в лагере люди живут под открытым небом, завшивели, покрылись паршей, мерзнут, болеют, голодают, вот уже четвертые сутки не получают пайка.

Гросс не спускал глаз с майора, слушал внимательно и, как всем показалось, доброжелательно, а когда майор кончил, елейным голосом спросил:

— Люди хотят кушать? Ты тоже хочешь кушать? Да?

— Да, — твердо сказал майор. — Я так же, как все, хочу есть.