— Не совсем, — честно признался я. — Но ты ведь все понимаешь. Когда занимаешься чем-то тридцать лет, то не хочешь, чтобы все пошло коту под хвост! К тому же, это моя работа.
— А то можно подумать, что ты без работы ноги протянешь, — улыбнулся он.
Я хмыкнул. В работе я как раз не нуждался. Я сейчас стою четверть миллиона долларов.
— Не в этом смысле. Просто я еще слишком молод, чтобы бездельничать.
Джордж промолчал. Спустя некоторое время, набив рот салатом, он буркнул:
— И что же ты хочешь от меня?
— Я хочу, чтоб на твоих экранах появилась «дохлая десятка».
На его лице ничего не отразилось. Странное дело, ведь он отлично знал, о чем речь. Так остряки называли худшие десять фильмов.
— Ты что, хочешь, чтоб накрылись мои кинотеатры, Джонни? — спросил он мягко.
— Не так уж они и плохи, Джордж, — возразил я. — Я делаю тебе хорошее предложение. Крути их, где и сколько хочешь. Пятьдесят долларов в день, причем платишь только за первые десять дней и только с пятисот экранов, остальное все даром.
Джордж задумался.
Я наконец расправился с отбивной, откинулся на спинку кресла и закурил. Это было хорошее предложение. У Джорджа около девятисот кинотеатров, а это значит, что в четырехстах из них он сможет показывать фильмы бесплатно.
— Не так уж они плохи, как пишут в газетах, — снова начал я. — Я их видел и могу сказать — бывают и хуже.
— Ладно, не старайся, Джонни, — отозвался он. — Я согласен.
— И еще одно, Джордж, — сказал я. — Деньги мне нужны прямо сейчас.
Поколебавшись секунду, он ответил:
— Ладно, Джонни. Только ради тебя.
— Спасибо, Джордж. Ты меня здорово выручишь.
Официант убрал со стола. Я заказал кофе и яблочный пирог, а Джордж — черный кофе.
За десертом Джордж поинтересовался, не разговаривал ли я с Питером.
Я покачал головой и, прожевав, ответил:
— Последние шесть месяцев я его вообще не видел.
— Мне кажется, ему было бы приятно услышать твой голос.
— В таком случае он сам может позвонить, — отрезал я.
— Ты все еще злишься, Джонни?
— Да нет, — сказал я. — Просто противно. Он думает, что я из тех, кто замышляет подорвать его кинобизнес. Он их называет антисемитами.
— Но ты ведь знаешь, что он больше так не считает.
— Черт возьми! Откуда мне знать, что он считает? — спросил я. — В тот вечер, когда я ему сказал, что ему придется либо продать все, либо все потерять, он вышвырнул меня из дома. Он обвинил меня, что я шпионю на Ронсона и строю козни, чтобы разорить его. Он обвинил меня во всех своих неудачах. Его нападкам не было конца! Нет-нет, Джордж, я слишком долго все это терпел. Всему должен быть предел.
Он вытащил длинную сигару, сунул ее в рот, не сводя с меня взгляда, неспешно раскурил и затем, с удовольствием затянувшись, спросил:
— А что насчет Дорис?