Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Солнце сияло, и сухой бодрящий ветер вздыхал над новорождённым миром на следующее утро, когда домохозяйка Гордона Уитни обнаружила, что дверь спальни профессора заперта изнутри, а жилец не отвечает на её стук. С растущим беспокойством она позвонила некоторым преподавателям, которые пересекли университетский городок, и вместе, наконец, сломали дверь в спальню.

Уитни был мёртв, хотя вскрытие не смогло установить никаких причин смерти. Он выглядел так, словно уснул, если бы не шокирующее выражение ужасного отчаяния на его лице, которое, как позднее заключил профессор Туркофф, так странно гармонировало с воплощением мечты всей его жизни.

Дональд Реймонд Смит

ПОЧЕМУ АБДУЛ АЛЬХАЗРЕД СОШЁЛ С УМА?[10]

Легендарный «Некрономикон» так и не был завершён. Об этом знают все ученики, достигшие значительных успехов в изучении оккультизма, независимо от того, имелись ли у них мужество и удача, чтобы просмотреть копию этой книги. Хорошо известно — мало кто вникал в душераздирающие секреты этой отвратительной мешанины из отталкивающих инструкций и богохульной истории, но ещё меньше тех, кто сумел сохранить своё здравомыслие до конца книги и прочитать эту заключительную главу, которая начинается с исступлённого бормотания и заканчивается ужасным маниакальным бредом. Абдул Альхазред — пусть его имя будет проклято навсегда — оставался дьявольски здравомыслящим во время получения и записи на бумаге этого отвратительного знания. Мало кто на протяжении веков осмеливался овладеть этой информацией даже частично. Именно нижеследующую историю он попытался рассказать в той последней, безумной главе, которая потрясла его тёмный ум; а его душа в ужасе отлетела из его больного тела в радостные объятия мучителей проклятых.

Никто никогда не осмеливался рассказывать эту историю. В самом деле, даже самые тщательные поиски не помогли отыскать ни одного упоминания об этом страшном послании у какого-либо исследователя оккультизма. Тем не менее, о нём знал один возвышенный гений, и суть послания Альхазреда он передал миру словами, которые всё ещё звучат с театральных подмостков:

Но если эта история, которая свела с ума богохульствующего Араба, станет широко известна, то она вполне может сделать честных людей нормальными. И поэтому я переписываю ниже правильную версию последней главы «Некрономикона», сокращая как можно больше бессвязных, безумных фраз и очищаю от омрачающей грязи каждую мысль, что пузырилась из колодца непристойного ума Альхазреда.

Был ещё один из Великих Древних. Величайший. Великий Отец и Великая Мать в одном. Более Великий, чем Великий Ктулху, чем Хастур, его брат, чем Шуб-Ниггурат — Козлица с Тысячей Младых, чем Цатоггуа, чем сам Великий Йог-Сотот, потому что Они всего лишь Его потомство. Величайший был когда-то среди Великих Древних, возле самых могущественных, ибо Величайший бросил вызов господству самого Азатота, слепого идиота, Владыки Всего. Нет, его дети сказали мне, но я не могу поверить, что Величайший, (кто слишком велик, чтобы Его называть), действительно был Повелителем Всех! Настолько великим был Величайший, что «Они, О Которых Нельзя Думать», опасаясь, что зло превзойдёт их в силе, сбросили Величайшего с его ужасного престола и сковали его цепями плоти с Планетой Проклятых, откуда он не сможет вырваться. Когда он пал, он породил Йог-Сотота, который меньше Азатота. Так говорит великий Ктулху, первый из Великих Мерзостей, которого Величайший создал из своей плоти, чтобы те стали его слугами и хозяевами планеты.

Могущественным был Величайший. Отвратительно то тело, в котором Они его заточили, но он прославился в ужасе и по своей воле превратил тело в нечто такое, что люди с трусливой душой могли бы умереть от страха, увидев его. Безликий Ньярлатхотеп, посланник Великих Древних, не мог вынести той мерзости, которой являлся Величайший, когда он лежал в луже своих собственных слизистых испарений в пещере среди гор, лежал и правил миром, ужасая самого себя и богов, которых он породил. Если бы я, Абдул Альхаздред, жил тогда, чтобы поклониться ему! Великие его Дети, старательно я служил им, и они мне хорошо платили, с экстазами, название которых вызвало бы ужас у этих малодушных детей в образе мужчин, которые так громко говорят о своих ребяческих пытках с ножами, огнём и водой. Но Величайший — служить ему был бы… был бы…

Будь проклят этот Римлянин! Пусть Гончие Тиндалоса охотятся за его вопящей душой до самого конца вселенной миллион миллионов тысячелетий! Как он мог сделать то, что он сделал! Великого Ктулху спросил я, а он съёжился и не ответил. Цаттогуа спросил я, и Цаттогуа не смог мне ответить. Йог-Сотота спросил я, величайшего из Потомства, и Йог-Сотот не ответил мне. Да, своим мастерством я призвал Ньярлатхотепа безликого, воющего во тьме, владычествующего посланника Великих Древних, и никогда прежде не смел человек призвать его. И Ньярлатхотеп прекратил свой вечный вой и не отвечал, хотя он боялся меня, как он боится только Ктугхи, Вечного Пламени, которое, когда придёт время, полностью поглотит Няьрлатхотепа.

Это были козни Азатота? Его дети говорят, что Азатот, каким бы могущественным он ни был, никогда бы не осмелился плести козни против Величайшего. Но, конечно, какой-то враг руководил этим человеком, этим невероятным человеком, который привёл с собой толпу солдат в горы, где находилась пещера Величайшего. Возможно, его вели Старшие Боги, но они только хотели изгнать Величайшего, а не уничтожить его.

Однако это случилось, пришёл Римлянин. Марк Антоний, большой дебошир, развратник и грубиян, который хвастал, что не боится ни бога, ни дьявола. Глупый хвастун. Я знал многих таких, кто убегал с воплями, лишь учуяв зловоние, оставшееся от Ктулху, приходившего неделю назад. Но Марк Антоний — как мог существовать такой человек? Он был обычным мужчиной, который сражался и любил, как мужчина, и умер глупо, как мужчина из-за своей глупой преданности проститутке. Может ли такой человек являться более великим, чем Великие Древние, которым я так много поклонялся? Что я навлёк на себя проклятия на всю вечность, потому что… НЕТ!

Я должен это сказать. Это должно быть записано. Этот Антоний и его солдаты заблудились. Голодали. Они пили мочу лошадей. Они убили лошадей и съели их, и продолжали идти по голым камням среди гор. Антоний был их лидером. Он хвастался своей силой и выносливостью и не ел лошадиное мясо, оставляя его другим. Наконец, они вышли в долину — мрачную расщелину среди холмов. Кристально чистая вода текла по скалистому руслу, и вокруг росли карликовые сосны. Солдаты пили воду и развели огромный костёр из деревьев, но они всё ещё испытывали голод. И Марк Антоний был самым голодным из всех.

У другого края расщелины располагалась пещера. В пещерах часто обитают животные. Животных можно есть. Марк Антоний направился к пещере, но все остальные остались на месте. Ибо из пещеры донеслось такое зловоние, что душа человека могла сгнить в ещё живом теле, и даже хуже. Никто не мог сделать ни шага, но Антоний, который назвал солдат трусами, пошёл один и погрузился в ужасный мрак этой пещеры. Пошёл один…

Молчание. Долгое молчание. Затем вдруг все услышали ужасный, оглушительный грохот яростной битвы в какой-то огромной пропасти внизу. Некоторые звуки принадлежали безумному Марку Антонию, но другие имели такую природу, что многие солдаты, едва заслышав их, с криками убежали из этого проклятого места. Это были счастливчики. Те, кто остались на месте, с побелевшими лицами и застывшие от ужаса, услышали, как странный грохот становился всё ближе. Внезапно пещера изрыгнула из себя корчащуюся массу и безумствующего Антония, с головы до ног покрытого смесью собственной крови и отвратительной слизи Того, с кем он сражался. То, что он выволок на свет дневной, никто никогда раньше не видел. Его копье не могло убить это чудовище, меч не мог его ранить. Это была мерзость, от вида которой наблюдатели падали замертво, а души вылетали из их тел.

Антоний звал на помощь, и сумерки скрыли солнце, и увеличивающиеся формы Шествующих по Ветру Итаквы, Ллойгора и Зхара, и самого великого Хастура с воем опустились с неба. Антоний увидел их и бесстрашно засмеялся, и призвал Юпитера, которого греки называли Зевсом, господином Небес и хозяином штормов, призвал его на помощь как равного себе. И вот, на Шествущих, и на Хастура, и на Ктулху, мчащегося с моря, и на Йог-Сотота, проявляющего свою форму со всех сторон и ниоткуда, на всё спешащее отродье Величайшего, Юпитер швырнул свои громы, и его смех зазвучал как рёв, раскалывая небеса, когда он забросал массу детей Величайшего множеством молний.

И под этим безумием света и шума Марк Антоний, чья сила превосходила силу смертного человека, поднял Величайшего и бросил его в огромное пламя, которое разожгли его люди. Ужасно кричал Величайший и извивался среди пылающих углей, а Антоний смеялся и подбрасывал дрова. В сердце пламени Величайший отвратительно кричал, пока от его ужасного тела не остался небольшой кусок угля. И тогда Марк Антоний, человек среди людей, что не боялся ни бога, ни дьявола, но который был очень голоден, разбил этот кусок угля и внутри не нашёл ничего, кроме одного дымящегося куска раненой плоти, отвратительной формы, цвета и запаха. Но это была плоть, и Антоний стал есть её.

Да, он съел её! Жестокий римский болван, он съел его, ещё живое сердце Величайшего! И тем самым навсегда уничтожил Его. И если Величайший мог быть таким образом уничтожен грубым мужеством и аппетитом, то что насчёт Его детей? Я отдал свою жизнь и даже больше, чем жизнь, служению тем, у кого не больше власти над храбрым человеком, чем у зверей полевых?

Остальное — безумие.

Кларк Эштон Смит

БЕЗЫМЯННОЕ ОТРОДЬЕ

В некотором смысле нам повезло, что история, которую я собираюсь вам поведать, по большей части основана на видении непонятных теней, неясных полунамеках и моём недопустимом воображении. Иначе она никогда бы не была написана рукой человека или прочтена людьми. Моё незначительное участие в этой отвратительной драме ограничивалось лишь последним актом, а то, что происходило до этого, я воспринимал лишь как далёкую призрачную легенду. Но даже в таком расколотом отражении его противоестественный ужас вытеснил все другие события из моей повседневной жизни, превратив их в подобие непрочной тонкой паутинки, сотканной на самом краю продуваемой всеми ветрами раскрывшейся чёрной бездны, уходящей глубоко внутрь полуоткрытых подземных склепов, в самых нижних пределах коих таятся гниль, тлен и разложение.

Легенда, о которой я говорю, была знакома мне с детства. В моей семье её рассказывали шёпотом, качая головой — о сэре Джоне Тремоте, что был школьным другом моего отца. Но я никогда лично не встречал сэра Джона, никогда не посещал Тремот-Холл до тех самых событий, которые стали основой для финала этой трагедии. Мой отец увёз меня из Англии в Канаду, когда я был ещё младенцем. Он процветал в Манитобе как пчеловод; а после смерти отца забота о его пчёлах отняла у меня много лет на пасеке, чтобы исполнить свою давнюю мечту — посетить свою родину, прогуляться по её сельским тропинкам.

Когда, наконец, я стал свободен, легенда о сэре Джоне почти исчезла из моей памяти, так что, путешествуя на мотоцикле по сельской Англии, я никак не планировал оказаться в Тремот-Холле.

Во всяком случае, меня никогда не тянуло в такие места из одного лишь нездорового любопытства, какое, возможно, подобные жуткие истории пробуждали в других. Мой визит, как это обычно бывает, оказался чисто случайным. Я забыл точное расположение Тремот-Холла и даже не думал, что нахожусь в его окрестностях. Если бы я знал, то, наверное, объехал бы его стороной, чтобы не нарушать поистине демонических страданий владельца, даже несмотря на то, что мне нужно было найти убежище.

Ранним осенним днём, до того, как попасть в Тремот-Холл я весь день не спеша путешествовал на мотоцикле по извилистым сельским дорогам и тропинкам. День был ясным и светлым, с нежно-лазурным небом над величественными парками, тронутыми первыми красками янтаря и багрянца уходящего года. Но ближе к полудню из-за скрывавших океан холмов пришел туман, замкнув меня в свой скользящий призрачный круг. Каким-то образом в этом обманчивом тумане я потерял дорогу и пропустил путевой столб, указывавший направление к городку, в котором я собирался заночевать.

Я проехал ещё немного наугад, думая, что вскоре достигну другого перекрёстка. Путь, по которому я следовал, был всего лишь неровной, на редкость пустынной тропой. Туман сгустился, потемнел и приблизился ко мне, закрывая обзор до горизонта. Я мог лишь видеть, что попал в какую-то пустошь с валунами, без признаков обработанной земли. Я перевалил через холм и стал спускаться по длинному однообразному склону, в то время как сумерки и туман вокруг меня продолжали сгущаться. Я думал, что двигаюсь в сторону заката, но в этом полумраке не было видно ни малейшего отблеска или красного всполоха, который мог бы послужить признаком тонущего в тумане заката. Ноздрей моих коснулся промозглый запах соли, как будто впереди лежала гниющая морская топь.

Дорога повернула под острым углом, и мне показалось, что я еду между холмами и болотами. Ночь надвигалась неестественно быстро, будто спеша догнать меня, и я начал ощущать какое-то неясное беспокойство и тревогу, словно сбился с пути не в родной Англии, а в каких-то незнакомых враждебных краях. Туман и сумерки удерживали окружающий пейзаж в холодной тишине, в смертельной и тревожной тайне.

Затем слева от тропы, чуть впереди меня я увидел пятно света, которое напоминало скорбный, наполненный слезами глаз. Оно смутно просвечивало сквозь какую-то неопределённую хаотическую массу, словно находилось за деревьями в призрачном лесу. Когда я пошёл в сторону света, то увидел маленькую сторожку, какие обычно строят у въезда в некоторые поместья. В сторожке было темно и пусто. Остановившись и вглядываясь в полумрак, я заметил в изгороди из неподстриженных кустов очертания кованых железных ворот.

Всё вокруг имело запущенный и неприступный вид. Из невидимого болота наползали угрюмые, бесконечно извивающиеся спирали тумана, и я продрог до костей. Но свет указывал на возможное присутствие живых людей посреди этих пустынных холмов, и я надеялся получить место для ночлега или, по крайней мере, найти того, кто мог бы указать мне дорогу к городу или постоялому двору.

К моему удивлению ворота были не заперты. Они с жутким скрипом повернулись на ржавых петлях, словно их не открывали в течение долгих лет. Толкая перед собой мотоцикл, я пошёл по заросшей сорняками дорожке к источнику света. Хаотичная масса передо мной оказалась большой усадьбой, расположившейся среди деревьев и кустов, искусственные формы которых, как и живая тисовая изгородь у ворот, давно лишённые ухода садовника, приобрели дикие и гротескные очертания.

Туман тем временем превратился в унылую морось. Почти наощупь пробираясь сквозь мрак, я нашёл тёмную дверь недалеко от окна, в котором светила одинокая лампа. Я трижды постучал в дверь, и в ответ услышал медленные приглушённые, шаркающие шаги. Дверь была отворена с той неспешностью, что свидетельствовала об осторожности и нерасположении хозяина, и я увидел перед собой старика с горящей свечой в руке. Его пальцы дрожали от паралича или дряхлости, и чудовищные тени подобно зловещим взмахам крыльев порхающих летучих мышей трепетали позади в сумрачной прихожей, падая на его сморщенное лицо.

[10] Рассказ написан в 1950-м году, а в 1996-м его извлёк из небытия Роберт М. Прайс, который включил рассказ Смита в антологию «The Necronomicon: Selected Stories and Essays Concerning the Blasphemous Tome of the Mad Arab». О Дональде Р. Смите неизвестно ничего, только годы его жизни: 1917–1999. Скорей всего, это просто писатель-любитель, который, начитавшись Лавкрафта и Дерлета, захотел что-то сочинить на тему «Мифов Ктулху».