Читать книгу «Возвращение в жизнь» онлайн.
За всеми повседневными делами, за разработкой плана новой больницы Алексей Тихонович ни на один день не забывал о Новикове и сумел все же добиться устройства его в лечебные мастерские.
Виктору Дмитриевичу не давала покоя мысль — имеет ли он право симпатизировать Леле? Он чувствовал себя так, будто в чем-то изменял Асе. Последнюю неделю он даже отошел от Лели и, к ее удивлению, избегал встреч с ней. Но эти дни показались ему невероятно длинными и пустыми, и долго выдержать он не смог, — он должен был видеть ее.
С каждым днем Леле все сильнее стало казаться, что она знает Виктора Дмитриевича очень давно. Она чувствовала правдивость его слов и верила в его стремление вернуться к настоящей жизни.
Встречаясь с Виктором Дмитриевичем в парке, около отделения или приемного покоя, Леля иногда успевала обменяться с ним несколькими словами. Но, как часто случается у честных, тянущихся друг к другу людей, серьезно оберегающих себя от случайных увлечений, за простыми словами — о погоде, о больничных новостях — скрывалось подлинное чувство.
У Лели оно становилось все прочней. Поняв это, она вновь обрела утраченную на время внутреннюю свободу в отношениях с Виктором Дмитриевичем.
Леля иногда просила его рассказать что-нибудь о музыке, о музыкантах. Он охотно откликался на эти просьбы, видя, что своими рассказами доставляет Леле удовольствие.
В эти минуты он забывал плохое, словно никогда и не было ни пьянства, ни чердаков, ни петли. Была только весна кругом, старый парк и вот эта скамья с сидящей на ней молодой женщиной.
Лелю взволновал рассказ Виктора Дмитриевича о сердце Шопена. Он рассказал, что Фридерик Шопен умер в Париже и был похоронен на кладбище Пер Лашез. Сердце свое он завещал родной Варшаве. Урну с сердцем Шопена установили в часовне «Святой крест». Во время оккупации гитлеровский палач Франк пытался вывезти эту урну. Ее спасли польские патриоты. В октябре сорок пятого года сердце, Шопена было возвращено Варшаве. Урну снова установили в часовне, неподалеку от дома, где в детстве жил Шопен.
— Вот эту мазурку фа минор, — Виктор Дмитриевич тихо напел начало ее, — Шопен написал уже совсем больной, перед самой смертью, и даже не в состоянии был сыграть свое последнее произведение...
Думая о своей будущей жизни, Виктор Дмитриевич понимал, что ему будет очень трудно одному. После пьяной постылой бесприютности, когда не было не только дома, но и близкого сердца, как хочется, как необходимо иметь хорошего, верного друга. Этим другом мысленно представлялась Леля. Но додумывать все до конца он не смел и одергивал себя. Уж кто-кто, а она-то, должно быть до отвращения насмотревшаяся на алкоголиков, вряд ли сможет поверить в него.
Необходимость видеть Лелю, непринужденно и доверительно говорить с ней, чувствовать при пожатии ее горячие пальцы, узнавать постепенно все оттенки ее голоса — все это было радостью. Но Виктор Дмитриевич не забывал о своем положении больного.
Он убеждал себя, что напрасно пытается увидеть со стороны Лели что-то большее, чем просто участливое, сострадательное внимание. Кто полюбит пьяницу в психиатрической больнице?
Он пробовал даже избавиться от мыслей о Леле. Но это было не так-то просто. Они все чаще и серьезнее занимали его, вытесняя постепенно воспоминания о страшном прошлом. И только порою вспоминался Чернов. Виктору Дмитриевичу было жаль его загубленный водкой талант.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Мещеряков был захвачен подготовкой нового метода лечения. Он заботился об общем укреплении организма Виктора Дмитриевича. Но начать курс тиурама он решил лишь тогда, когда окончательно добьется устройства Виктора Дмитриевича после выписки на работу в больнице.
Виктор Дмитриевич уже обучился слесарному делу. На примере с ним можно практически — хотя бы даже и в одном случае — проверить реальность идеи об организации для алкоголиков больницы-колонии. Если нет пока возможности проверить свою идею шире — в пределах, допустим, отделения, — так почему отказываться от возможности единичного полезного опыта? Но мысль об опыте возникла попутно. Главное же — устройство Новикова...
Юдин встретил Алексея Тихоновича с возмущением:
— Да вы с ума сошли! Алкоголика брать на работу в больницу? Мало нам и так с ними хлопот? Возьмете Новикова на работу, а мне — ночи не спи, как бы он не только штаны с себя, но и всю техническую часть не пропил.
Чувствуя напористость Мещерякова, Юдин попробовал все-таки отказать, сославшись на отсутствие в больнице свободной жилплощади. Возможность такого отказа Мещеряков предусмотрел.
— В залах бывшей электростанции Новиков собирает сейчас старое, негодное оборудование и переносит в подвал под седьмым отделением. В этом подвале, сзади, есть небольшая комнатка. Может быть, на первое время разрешить ему поселиться там? Я осматривал ее. Для жилья вполне подходит. Света и воздуха достаточно, сырости нет. Имеется паровое отопление. Ремонт он сделает сам.
— Ну что вы,— играя цепочкой из канцелярских скрепок, улыбнулся Юдин. — Разве можно поселять человека в подвал? Санитарная комиссия акт на нас напишет. А вообще, ни к чему все это. Все равно он запьет... Да и у него там... Главный врач уже делал замечание по поводу его отношений с сестрой Мартыновой. А есть инструкция...
В эту инструкцию и уперся весь разговор. Но Мещеряков не отступил, решив действовать через партбюро.
Еще раз проверяя правильность затеи с Новиковым, Алексей Тихонович съездил на судоремонтный завод, посмотрел, как устроился и начал работать Кошелев. На заводе он познакомился с секретарем парткома и, по его просьбе, прочел лекцию для рабочих.
Алексей Тихонович наблюдал не только за Кошелевым, но и за другими своими больными, собирая катамнестические сведения о работе и поведении выписавшихся из больницы алкоголиков. Часто ездил к ним сам и при этом лишний раз проводил закрепляющую психотерапевтическую беседу. Иногда посылал по адресам сестру-обследовательницу, держал связь с секретарями партийных и комсомольских организаций, с директорами заводов, председателями месткомов.
Систематически приезжал в больницу после выписки вместе с женой токарь Гуйда, показывался Мещерякову. Но последний месяц он не появлялся. Алексей Тихонович, встревожившись, послал в Сестрорецк Лелю Мартынову. Вернувшись, она сообщила, что Гуйда запил.
— Я виноват в его ранней выписке, — честно признался Мещеряков, огорченный этим известием,— Гуйда лежал всего двадцать дней. Слишком быстро поверил ему. Обрадовался, поспешил выписать. А у него, значит, еще не было выработано достаточно твердой установки... Ошибки надо исправлять... А можно ли исправить такую ошибку?..
Мещеряков поехал в Сестрорецк. Пошел на завод, дождался обеденного перерыва.
Заметив врача и совершенно ясно догадавшись, что он появился неспроста и, конечно, все уже знает, Гуйда хотел сбежать. Алексей Тихонович поймал его и прямо опросил:
— Вы же обещали в случае опасности обратиться в диспансер?
Токарь опустил голову и, глядя в землю, теребил промасленную ветошь.