Вперед выступила Мария Васильевна, держа на руках Славика с забинтованным лицом. Между тугими полосками бинта виднелись только подобранные, как у взрослого, бледные губы, исцарапанный кончик вздернутого мальчишеского носа и одиноко смотрящий, большой и печальный глаз.
Мария Васильевна медленно отделилась от толпы и преградила путь вагоновожатому. Срывающимся голосом, с трудом она выговорила:
— Смотри на него... На всю жизнь запомни. Никогда и ничем не расплатиться тебе за это...
Подольного подвели к серо-черной тюремной машине с высоко поднятой дверцой позади. Один милиционер открыл дверцу, другой — приготовился подсадить осужденного.
Обернувшись в последний раз, Подольный нагнулся, поправил на ботинке развязавшийся шнурок, смахнул упавший на ресницы влажный снег и полез в машину. Оба милиционера проворно впрыгнули следом. Дверца с маленькой квадратной решеткой захлопнулась, глухо щелкнув. Машина быстро взяла скорость.
В напряженно молчавшей до этого толпе сразу заговорили:
— Ребенка покалечил, негодяй.
— На тридцать две тысячи побило хрусталя в машине.
— А защитник грамоты его показывал. Раньше — лучшим вожатым в парке был. Прощали ему много — и разбаловали...
Постепенно толпа разошлась. И только около дерева, прижавшись к мокрому стволу и сгибаясь под ветром, все еще стояла и стояла женщина с платком в руках. Вздрагивая плечами, она неотрывно смотрела в ту сторону, куда ушла и где уже давно скрылась серо-черная машина.
Виктор Дмитриевич узнал жену Подольного. Он видел ее в больнице.
Сыпал сырой мартовский снег.
А под деревом все еще стояла и стояла женщина с вздрагивающими плечами...
Задержавшись около суда, Виктор Дмитриевич наконец спохватился и побежал на базу. Больничной машины там уже не было. Вахтер сказал, что она совсем недавно ушла:
— Они тут все искали кого-то. Не вас?
Виктор Дмитриевич помрачнел. Что подумает Мещеряков? Будет волноваться, конечно. И начальнику технической части попадет... И нет ни копейки на трамвай. А пешком — полгорода надо пройти. К вечеру только и доберешься! Ну что ж!..
На углу кто-то дернул его за рукав. Вздрогнув, Виктор Дмитриевич оглянулся и увидел дядю Колю, растянувшего в улыбке свой плоский рот.
— Куда ж это ты запропал? — спросил старик, с любопытством оглядывая своего прежнего постояльца. Не дождавшись ответа, он принялся сообщать новости: — А Левку-то, коммерсанта гнилозубого, на золотишке словили в Горьком. Двадцать дали ему. Да сорок шесть у него есть свои. Выйдет из-за колючки — шестьдесят шесть стукнет. В эту пору уж и помирать пора. Вот и кончилась жизнь... Ну а ты, ты-то как?..
Дядя Коля подхватил Виктора Дмитриевича под руку и потянул за угол:
— Идем, разопьем маленькую... за встречу!..
Выслушав начальника технической части, вернувшегося из города без Новикова, Алексей Тихонович сердито повел бровями, но сдержался.
«Нет, не должно бы ничего случиться, — раздумывал он. — Запой у Новикова прерван серьезно. На лечение и на будущую жизнь у него начала вырабатываться правильная, твердая установка».
Но от этих размышлений спокойствие не приходило. Мещеряков поглядывал на часы, прислушивался к каждому звонку у входной двери в отделение — и все напрасно.
Из отделения уже ушли все врачи. В ординаторской остались только Мещеряков, рывшийся в истории болезни Новикова со слабой надеждой найти там адреса каких-нибудь его друзей, и Славинский, сославшийся на необходимость закрыть несколько историй болезней.
В ординаторской слышались лишь далекие, приглушенные шаги больных за дверями и шорох бумаг на двух столах. Медленно подползали ранние сумерки.
А Новикова — так и не было...
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Старшина, доставивший Новикова в отделение милиции, усадил его на некрашеную скамейку около стены, истертой множеством спин до тусклого жирного блеска.
Дежурный был занят. Перед ним стоял крупнолицый парень с мутными глазами. Всмотревшись, Виктор Дмитриевич узнал Трофимова — молодого рабочего, которого когда-то мастер Пал Палыч заставлял пить с первой получки. Сейчас Трофимов еле держался на ногах.
— Такой молодой, и уже так пьешь, — заметил дежурный, просматривая его документы.