Читать книгу «Возвращение в жизнь» онлайн.

Провожая Аркадия, Виктор Дмитриевич знал, что скоро подойдет и его очередь выписываться.

«Врач сделал свое дело. Спас меня. Начинается, можно сказать, вторая моя жизнь».

Но сознание, что он как бы неожиданно получил самый ценный из всех возможных для человека подарков — жизнь! — не рождало у Виктора Дмитриевича радостного чувства. Неотступно преследовали изнуряющие мысли о будущем. Будущее представлялось беспросветным.

«С чего же начинать вторую жизнь?»

На этот вопрос, с которым ложился и вставал, он не находил никакого ответа.

По соседству с Виктором Дмитриевичем в палате выздоравливающих лежал токарь Сестрорецкого завода Гуйда, втянувшийся в пьянство сравнительно недавно, смешливый человек со светлым чубиком над загорелым высоким лбом. Руки токаря были подвижны и гибки, как у хорошего музыканта. Они сначала привлекли внимание Виктора Дмитриевича.

Гуйду направила на лечение дирекция завода. Он стыдился своего пребывания в больнице, и Виктор Дмитриевич думал, что за смешливостью токарь скрывает стыд. Особенно он в этом уверился, когда Гуйда, забавно встряхивая коротким, рассыпающимся чубиком, рассказал, как с похмелья ходил на работу:

— От дома к заводу мне через лесок надо идти. Прогуляешь день, перепьешь, а потом на работу еле-еле, топ-топ. Солнце, деревья зеленые — прямо благодать. А тебе до того ж тошно! Да еще птицы проходу не дают. Только в лесок войдешь, кукушка-ябеда начинает считать, сколько ты выпил вчера: «Рюмочку ку-ку... еще одну ку-ку». Ну, весь лесной кагал и давай потешаться над тобой. Никакое начальство не сумеет отругать так. Сквозь землю провалился бы, не то что на солнце глядеть... Грач, окаянный,заберется повыше, чтоб камнем не достать его, и орет на весь свет: «Пррр-гул... пррр-гул». Лягушка из болотца выскочит, уставится очами, как у нашего табельщика, да как заладит в самое ухо: «Ква-с, ква-с пей... ква-с, ква-с пей». Цыкнешь на нее, умолкнет, сатана, а покоя все равно нет. Грач-срамник залетит наперед и намекает насчет похмелья: «Кр-ррр... кр-ррр... к-ррр-ужку пива и сто гррр-амм». А дятел вредный, как председатель завкома, перестучит всех и долбит: «Я тебе дам сто грамм!.. И-ди ра-бо-тать». Что ж поделаешь, иду. Сначала, ох, как тяжело! Разработаешься, вроде полегчает. А без опохмелки обошелся — стоп куролесить! Тут уж только на работу и нажимай... До работы я жадный. Раньше чуть не каждый месяц премии за рационализацию получал. Любил мозгами поворочать. А с этой водкой... В пятницу — маленькая суббота, в понедельник — маленькое воскресенье. А всю неделю, как на дрожжах, бродишь, квасишься, вроде бабкиного теста. — Гуйда потеребил пальцами чуб и, посмеиваясь, загадал загадку:

— Где человеку утонуть всего легче? — И сам ответил:— В стакане... По себе точно знаю... За последние полгода только и придумал одно-разъединственное приспособление, чтоб на своем станке чистый спирт отгонять от лака. Очень тонкое приспособление! Если б для дела, — директор непременно премию бы назначил. Он у нас охотник до нового. А за дурацкую выдумку — по загривку дали: выговор в приказе хлопнули и на месяц в подсобники перевели... Вот так-то и тонем, братцы...

Токарь уже заканчивал комбинированный курс лечения гипнозом и апоморфином у врача Мещерякова. Виктор Дмитриевич часто видел, как Мещеряков подолгу сидит с ним в общем зале, и они оживленно беседуют. Ко всем процедурам Гуйда относился с какой-то особой серьезностью и убеждал товарищей по палате:

— Не умеешь выпить, как все люди, только для веселья — совсем не пей. Вот выработают у нас отвращение к водке, так цепляться за него надо. Нельзя нам иначе... Ведь меня, по закону, полагалось бы уволить. А директор лечиться послал... Буду чувствовать, что не удержусь, сам пойду в диспансер. В нашем лечении все от нас зависит.

К Гуйде часто приезжали товарищи с завода. Виктор Дмитриевич завидовал ему и мрачно размышлял о предстоящей выписке. Попросить: пусть тоже проведут курс апоморфина?.. А зачем? Это таким, как Гуйда, есть смысл лечиться. У него семья, работа... А зачем лечиться, если нет у тебя будущего, если негде устроиться, негде даже приклонить голову на ночь? Зачем лечиться, если все равно потом будешь пить, как Аркадий.

На улице вьюжило, вертело. В окна будто пригоршнями бросали песок, — в палатах все время слышался царапающий шорох сухого снега по стеклам.

В такую погоду, глядя на бело-серую снежную муть, крутившуюся за окном, Виктор Дмитриевич вздрагивал как от озноба, словно уже брел в эту вьюгу по улице в своем рваном пальтишке. Чем ближе была выписка, тем тягостнее и тревожнее становилось на душе. Ну вот он выпишется. И что же дальше?..

Несколько раз он пытался поговорить со своим врачом, но, встречаясь с ним, сразу же трусливо отступал. С чего начнешь такой трудный разговор? Не поведет же тебя врач за ручку устраиваться на работу. Хватит уже того, что тебе вернули жизнь. Будь благодарен за это и сумей теперь сам правильно и умно распорядиться ею.

Он завидовал даже старику Кошелеву, привезенному в больницу в женской юбке. У старика хоть была своя комната, куда он мог вернуться.

Кошелев уже окреп, помогал санитаркам натирать полы, колол дрова для буфетной плиты, не давал прохода старшей сестре Анне Андреевне, выпрашивая какую-нибудь работу. Замечая уныние Виктора Дмитриевича, он неуверенно — сам еще не знал, в чем выпишется, — пробовал успокоить его:

— Приходи, голуба, жить ко мне. Вдвоем будет лучше. А один — и от тоски другой раз, случается, запьешь... До больницы я уж давно сердечного слова не слыхал. Десять лет сына не видел, внуки без меня народились. Мне бы вот только надеть чего для начала, а там — по своему делу — зарабатываю я хорошо. Хочу обнахалиться, написать сыну. Как думаешь? Должен все ж прислать он хоть на какой-нибудь, хоть на самый-то плохенький костюмишко...

Но что рассчитывать на приглашение Кошелева? Пустое. Еще неизвестно, когда старика самого выпишут. На вопросы о выписке Алексей Тихонович Мещеряков, лечивший его, отвечал одно и то же:

— Не спешите...

По обязанности читая получаемую и отправляемую больными почту, Алексей Тихонович задержал письмо Кошелева к сыну, конструктору большого завода в Свердловске. Униженно старик просил перевести ему рублей четыреста «хоть на какой-нибудь костюмишко и старый ватник», а потом несколько месяцев совсем не высылать денег. Мещеряков не был уверен, что в первую же неделю после выписки старик не пропьет и этот костюм и снова не останется голым. Не в костюме его спасение.

Алексей Тихонович вложил письмо Кошелева в историю болезни, а его сыну — написал сам.

Старик ничего не знал об этом и считал дни, украдкой завертывая в бумажку горелые спички. Он первым бежал к Анне Андреевне, когда она приносила в отделение почту, и — с пустыми руками — отходил от нее последним. После этого он всегда забирался за бельевой ящик и, сидя там на корточках, курил папиросу за папиросой, пока санитарка не выгоняла его оттуда.

Ответа от сына не было. Каждый день старик пересчитывал утром спички. Он перестал утешать Виктора Дмитриевича и только удрученно твердил:

— Значит, голуба, раньше меня ты выпишешься...

За несколько дней до выписки Виктора Дмитриевича в больницу позвонил капитан Батурин:

— О выписке Новикова прошу поставить меня в известность.

— У нас не милиция, а больница, — постукивая ногтем по телефонному диску, сказал Славинский. — Если вам нужен Новиков, можете приехать и забрать его.

— Тогда скажите ему, чтобы после выписки он зашел ко мне, в милицию.

На эту просьбу Славинский ответил прежним тоном: