Читать книгу «Возвращение в жизнь» онлайн.

В маленькой гостиной, уронив голову на грудь, вытянув ноги и сложив на коленях красные руки, державшие шапку, дремал Мещеряков. Он был одет в коричневый лыжный костюм и грубые ботинки на толстой подошве. Около ног валялись выпавшие из рук сырые варежки. Волосы его спутались, обветренное лицо выражало счастливейший покой. Во сне он ритмично отдувался выпяченными губами, а косматые брови его шевелились. Но дремал он чутко, — заслышав шаги Славинского, легко открыл глаза.

— Появился, беглец! — Алексей Тихонович встал, поднял варежки, протянул Славинскому руку. — Гостей принимаешь?

— Пойдем в комнату, — пригласил Петр Афанасьевич. — Мой сосед уехал в город, можно посидеть там... Ты на лыжах?

— До Солнечной поездом, а оттуда — на лыжах. — Алексей Тихонович вошел вслед за Славинским в его комнату, потрогал рукой теплую батарею, положил на нее варежки. — Петр, ты можешь накормить меня чем-нибудь? Ну чего стоишь? Ступай на кухню, скажи, что к тебе пришел друг, чемпион мира по лыжам. И если, мол, вы срочно не накормите его, он возьмет и нарочно умрет здесь... Хочешь, лягу сейчас посреди комнаты и начну умирать? А похороны — за счет повара... Все тебя учить надо. Иди, иди!

Пожав плечами, Петр Афанасьевич послушно сходил на кухню, принес холодного мяса, хлеба, термос с чаем. Мещеряков расстелил на столе газету, с аппетитом принялся есть.

— Мяса я тебе, конечно, не дам. Тебя еще накормят ужином. А чай давай пить вместе, — предложил он. — Шоколад я съел по дороге. Не жадничай, доставай конфеты.

Достав конфеты и сев за стол, Петр Афанасьевич налил себе и Мещерякову чаю. Потом отломил большой кусок черного хлеба, круто посолил его. Почувствовав после долгой прогулки голод, он стал есть с не меньшей жадностью, чем Мещеряков. Алексей Тихонович засмеялся, подсунул ему кусок мяса. Несколько минут оба жевали молча, с улыбкой посматривая друг на друга.

Петру Афанасьевичу припомнились такие же вот студенческие ужины, и пахнуло на душу чем-то забытым и хорошим. Захотелось и поговорить с другом по-прежнему, по-студенчески — откровенно, горячо, честно. Но сдерживало чувство своей виновности, преувеличенное до чудовищных размеров — до того, что вся его жизнь представлялась Петру Афанасьевичу состоящей из одних лишь ошибок. Это чувство было так сильно, что он даже спросил себя: «Что же теперь делать?»

— Ты когда свою зимовку закрывать собираешься? — полюбопытствовал Алексей Тихонович, вытирая блестевшие от жира губы сначала оторванным уголком газеты, а затем платком.

— До конца путевки еще больше двух недель, — уклончиво ответил Славинский, не совсем понимая, чего хочет Мещеряков.

— Ну, а из больницы ты уже надумал уходить? — опять спросил Мещеряков. — Вижу, что надумал.

— Ты и пришел затем, чтобы узнать это? — Славинский прищурил глаза и заморгал. Отвратительно чувствуя себя, будто пойманный на месте преступления, он заторопился погасить промелькнувший в глазах острый огонек. Вместо того чтобы говорить с другом по-дружески, он ответил ему колким вопросом, и тотчас, спохватившись, пожалел об этом.

Алексей Тихонович отставил стакан с чаем.

— Пусть остынет... Нет, Петр, не только за этим я пришел.

— Опять ругаться?

— Как поймешь... точнее, как мужества у тебя хватит понять. Ты сейчас трус, Петр. Испугался! Поэтому ты так срочно и в отпуск ушел... Могу в гадалки поступать? Пиши рекомендацию. Пиши!

— Моей вины в этом случае нет. Я все сделал добросовестно. — Славинский поправил очки и обругал себя за это ненужно выскочившее слово, ставшее теперь ему самому ненавистным. Алексей сказал то, в чем он боялся признаться себе, решая уйти из больницы. Но самолюбие, глупое самолюбие — ну что ты будешь делать с ним! — не позволяло ему признать правоту друга.

— Убирайся со своей добросовестностью! — рассердился Мещеряков. — Вот из-за этой-то самой добросовестности, за которую легко прятаться, ты потерял главное. Ты думал лишь о том, что твой труд значит только для тебя лично, и не задумывался — а что он должен значить для других, для всех?..

Петр Афанасьевич скатал хлебный шарик, примял его ладонью, расплющил и посмотрел на Мещерякова: он выглядел сейчас точно так, как на студенческой фотографии, — там он тоже в лыжном костюме. Вот таким же, как теперь, запальчивым, непримиримым тоном Алексей говорил на студенческих собраниях, умея как-то не очень сильным своим голосом перекрывать шум целой аудитории.

Сняв очки, Славинский подышал на стекла, протер их. Согнул и разогнул дужки.

— Если бы не случай с Черновым, ты не сказал бы мне этого?

Алексей Тихонович отхлебнул глоток остывшего чая и опять отставил стакан.

— Об этом же самом я говорил тебе и после первой выписки Новикова... Если и не Чернов, так случилось бы что-нибудь другое. Обязательно случилось бы! Не могло не быть у тебя несчастья. К этому ты шел. Пусть не сейчас, позже, но все равно тебе пришлось бы вот так же перестрадать и задуматься о себе. Ты не бойся выслушать правду. Сначала будет тяжело. И утешать тебя — не приду. А вот потом... честное слово, потом тебе станет легче и жить и работать. Ты сейчас как потерянный. Посмотри на себя... А вот тогда — ты найдешь то, что потерял.

Славинский тоже отставил чай и поднялся.

— Но это я могу найти и в другом месте. Так? А здесь... Из больницы я все-таки уйду.

Мещеряков надел шапку, снял с батареи и натянул слегка просохшие варежки.

— Скажи повару спасибо. Он спас от голодной смерти чемпиона мира по лыжам... Да, и еще непременно скажи ему, что ты — самолюбивый дурак и боишься слушать правду. И терпеливо послушай, что он ответит тебе на это... Будь здоров. Я поехал...

Явившись к главному врачу доложить о сдаче дежурства, Мещеряков застал там Славянского с какой-то бумагой в руках.

Ожидая, пока Марина Ивановна подпишет почту — подписывала она всегда очень медленно, водя над строчками пером и вчитываясь в каждое слово, — Мещеряков посмотрел на Петра Афанасьевича.

Они стояли около стола, друг против друга, оба опираясь на спинки кресел.