Читать книгу «Возвращение в жизнь» онлайн.
Готовясь к лекции, Алексей Тихонович работал за столом, заваленным книгами, газетными вырезками, фотографиями, листками с записями. Приходом Лели он не был удивлен. Он будто ожидал его и, кажется, скорее бы удивился, если бы она не пришла.
Внимательно выслушав ее, он попросил в разговорах с Виктором Дмитриевичем не касаться больше волнующей его темы.
— Надо сделать другое. Одними словами не поможешь. Вы правы, ему нужны доказательства — и мы найдем их.
Леля была уверена, что Алексей Тихонович поможет. Она ушла от него с облегченной душой, — хорошо, когда есть вот такие друзья!
Проводив Лелю, Мещеряков призадумался о Новикове. Все ли он правильно сделал, чтобы по-настоящему возвратить его в жизнь?
Решение пришло к нему позднее, когда он уже заканчивал подготовку к очередной лекции.
Последнее время врачи читали много лекций о вреде алкоголизма и о борьбе с ним. Алексей Тихонович опасался, что число путевок стало слишком большим. Дело было не в перегрузке врачей и не в излишней работе по подготовке к лекциям. Он боялся, что какой-нибудь чиновник, стремящийся поставить больше палочек в отчете о прочитанных лекциях на модную тему, может превратить это важное дело, которое должно вестись систематически, — в очередную кампанию. Через месяц он пришлет меньше путевок. А еще через два, когда появится какая-нибудь новая тема — допустим, о межпланетных сообщениях, — всюду будет посылать только лекторов по астронавтике. И забудет о борьбе с алкоголизмом.
Мещерякову представлялось самым правильным — прикрепить каждое лечебное учреждение к определенной группе предприятий. Врачи хорошо знали бы постоянный состав своих слушателей, его особенности, знали бы, что уже прочитано и что еще надо прочитать. Это позволило бы практически сочетать лекционную пропаганду и профилактическую работу. Он помышлял даже провести одну из лекций для рабочих в клубе больницы, с демонстрацией больных.
Сегодня Мещеряков готовился к поездке на судоремонтный завод, где должен был читать уже четвертую лекцию. Готовясь к ней, Алексей Тихонович, как и всегда, внимательно просматривал все материалы на интересующую его тему, появившиеся за последнее время.
Сейчас объявилось много популяризаторов борьбы с алкоголизмом. На эту тему они готовы читать хоть по десять платных лекций в день, хоть каждую неделю стряпать по популярной брошюре, порою даже глубоко не задумываясь над выводами.
Вот один из таких авторов пишет: «Пьяница заслуживает лишь гнева и возмущения советской общественности».
Самый легкий и простой вывод. Но правилен ли он? На первый взгляд — да! А если вдуматься глубоко?
Получается, что наше общество должно только лишь презирать алкоголика. А там, где одно презрение, — там отречение. Гнев и презрение существуют и в капиталистическом обществе. А разве так должно быть у нас?
Мещеряков не собирался становиться на защиту пьяниц. Ежедневно сталкиваясь с ними, он, быть может, как никто другой, видел всю омерзительность и вред пьянства. У нас нет социальной причины пьянства и не может быть никакого оправдания алкоголизму. Но не оправдывать — вовсе не означает вышвырнуть вон из жизни.
А требовать, как этот автор, — значит вычеркнуть из жизни всех злоупотребляющих алкоголем. Зачем же тогда медицина и другие средства? Только ли гнев и презрение должна проявлять советская общественность?
Сама жизнь подсказывала Алексею Тихоновичу примеры Кошелева, Гуйды и многих других. Среди пьяниц есть ценные люди, и они еще могут быть полезны обществу. Одним гневом и презрением дела здесь не решишь! Если уж пропойца стал негодяем — накажи его, отдай под суд! Мещеряков сам был за это. Он не давал возможности искать у медицины защиты от ответственности за свои преступления алкоголикам вроде Подольного. Но если алкоголик может быть еще спасен, так не дай ему стать негодяем! Здесь все должно быть поставлено на ноги — и общественность, и печать, и милиция, и медицина.
Алексей Тихонович пришел к выводу, что перемены в состоянии Новикова связаны именно с тем, что в проявлении неверия в него он почувствовал одно лишь презрение, — пьяницей был, пьяницей и умрешь! Алкоголики часто говорят: «Нам не остановиться и не выйти в люди». Неправда!
В удушливо-тяжелом воздухе уже несколько дней попахивало грозой. Но гроза все никак не могла разразиться, Тучи то расходились, то собирались снова. Ветер разгонял их, но они опять упорно ползли к городу, закрывали солнце.
Утром, на разводке у начальника технической части, Виктор Дмитриевич получил наряд — установить летние наружные сетки на высоких форточках четвертого отделения.
На разводку он пришел в подавленном состоянии. Одолеваемый не оставлявшими его горькими мыслями, он получил наряд, сходил в мастерскую, взял сумку с инструментами.
Около четвертого отделения санитарками была приготовлена высокая лестница. Взбираясь наверх, Виктор Дмитриевич не переставал тягостно думать о своем. Его собственная жизнь после выписки из больницы представилась ему вот таким же подъемом.
Как трудно подниматься! Надо так много физических и душевных сил. Стоит только оглянуться, как тотчас начнешь терять равновесие, и тебя неудержимо потянет вниз, вниз. Только на мгновение потеряй волю, перестань управлять собой — и не удержишься на высоте, непременно упадешь.
Виктор Дмитриевич поднялся по лестнице уже высоко. На какое-то мгновение почувствовал слабость и безотчетный страх. После случая в Доме ленинградской торговли, где он чуть не упал с третьего этажа, у него появилась боязнь высоты.
Глянув сейчас вниз и потеряв волю, он не удержался на высоте. Сами собой ноги соскользнули с перекладины лестницы. Ослабевшие руки разжались, и он — сорвался...
Санитарки, протиравшие в это время наружные стекла, подняли его, помогли дойти до мастерской. Начальник технической части предложил отлежаться, несколько дней отдохнуть:
— Больничного листа не надо. Ты же работал ночами, оборудовал мастерскую. Эти дни засчитаем как отгул.
Вызванный дежурный врач осмотрел Виктора Дмитриевича, но ни переломов, ни вывихов не нашел. Он поддержал начальника технической части, тоже посоветовав отдохнуть.
Оставшись один, Виктор Дмитриевич растер ушибленную ногу, попробовал ходить. Боль была уже незначительная, и он решил не ложиться.
Увеличенная болезненно-возбужденным самолюбием обида не утихала, не давала покоя.
Он прошелся по мастерской. Остановился около удобного просторного верстака с ящиками и полочками над ним. С каким старанием, с какой любовью делалось все это!