Я ехал с маленькой корзинкой и ящиком книг. Я был теперь совсем другим, чем во время моего первого путешествия. Я выглядел пожилым, усталым человеком, худым и согнутым. Мои волосы на голове белели сединой; в свои 26 лет я казался гораздо старше этих лет. И я теперь совсем не думал о смерти. Наоборот, я хотел жить. У меня был определенный план жизни. Его продиктовала моя смирившаяся душа, которая устала и меньше требовала от жизни, не вздымалась на дыбы, поникла и говорила: «Дай хоть это…»
Мне хотелось, прежде всего, полного одиночества: быть вдвоем я устал. Сладкая же моя мечта заключалась в том, чтобы создать себе мирный угол на окраине городка, тихо следить, как проходят дни и ночи и на досуге работать над замышленным трудом.
Я вздумал проследить внутреннюю биографию одного из моих любимых мыслителей и на примере личной его жизни и его учения показать, как бесследно тонет в реальном мире всякая идеология, подобная капле дождя в море. Кроме того, в задачу мою входило проследить, оросила ли эта капля хоть в малой мере уста самого творца учения. Мне нужен был широкий фон, я готовился развернуть на нем мое чувство мира и человеческого «я». Я не знал еще ни выводов, ни итогов книги. Она сама, как и течение жизни, должна меня привести к ним.
Я поселился на окраине, снял избу, позади которой расстилался огород. Не без труда нашел занятие в одной частной школе; небольшого жалования хватало мне на прожитие; часть его я посылал Харитине. До полдня я по-прежнему проводил время с детворой, два часа после обеда отдавал отдельным урокам, а вечер целиком принадлежал мне. Я выписал все, что имело какое либо отношение к жизни и работам мыслителя, которым занимался. Моя работа сильно тормозилась отсутствием хорошей библиотеки; некоторые знакомства в городе отчасти заменили мне ее. Вечерами я сидел над материалом и намечал план, который не раз подвергался переработке. При этом у меня сильно билось сердце; я волновался: тревога, неуверенность в своих силах и предчувствие страстного одушевления заливали мою душу своими волнами.
Но я сдерживал себя, я был терпелив. Я не позволил себе сделать ни одного обобщения, наметить ни единого пути в общем определении учения, прежде чем я не проштудировал всего материала, который не уменьшался, а все увеличивался по мере работы. В городке я прослыл чудаком и оригиналом. Я жил тихо, незаметно и был скуповат в своих тратах, ибо книги и занятия поглощали большую часть моих средств. Я ходил в том же порыжелом осеннем пальто, в каком сюда приехал, укрывался коричневым одеялом, в котором сквозь шерсть сквозила уже не одна дыра. Но мое состояние духа было бодрым, и когда день будил меня сквозь щели зеленых ставен, я бодро вскакивал с мыслью о работе. Попутно я познакомился со многими умами и их мыслями, касающимися моей темы, и часто прикосновение к чужому миру идей меня возбуждало и будило сильную тревогу в душе.
Я опять нашел мир и глубокий покой. Я снова по вечерам, на закате, сидел на крыльце, выходившем прямо в огород, где уже горох мотыльками вился по тычинкам, желтые тыквы лежали на грядах и широкая шелковица сыпала на землю кровавые ягоды. Вечерний звон из церквушки, стоявшей неподалеку, будил во мне отзвук углубленной тишины, сосредоточенной и ясной. Моя работа создала под ногами устой, плотную твердую землю; я без труда и прямо, не горбясь, ходил по земле, у меня был путь, я знал направление, и мне было отрадно жить.
Так прошло много месяцев; больше года возился я над книгами и материалами. Была половина ноября, холодного, непогодного, когда однажды вечером я вынул законченный разработанный план моего труда. Кроме него, в папке был набросанный проект предисловия и одна из глав, манившая к себе с наибольшей силой. Я закрыл ставни, прибавил огня в лампе, разложил материалы новой главы и принялся писать.
Мне было трудно вначале, я был недоволен тоном моих слов и фраз, мне казалось все это неискренним и неубедительным. Но потом я перестал об этом думать, потому что тот прилив, предчувствие которого меня так волновало, унес меня в самую глубь работы. Мне удалось в первых же страницах первой главы затронуть основные проблемы книги и поставить вопросы прямо, четко, существенно. Ночь шла. Время опять исчезло, как тогда, когда я был с любимой женщиной. Я оторвался от работы, когда почувствовал, что возбуждение мозговое и нервное я исчерпал до конца и больше из усталого мозга ничего не выжму, кроме безразличных и общих мест. Тогда я встал. Но что-то во мне с ног до головы дрожало. Я помню, что в сердце моем была радость, и об этом вспоминаю не без иронии, имея в виду судьбу, постигшую мой труд. Но я все же должен сказать, что независимо от дальнейшего и от всего внешнего, что потом окружило меня, мою душу и мою книгу, — я знал глубокую радость, от которой сердце билось, как птица.
Помню, когда я открыл окно на улицу, я увидел, что кровли домов и мостовая покрыты белым хрупким покровом снега, принесшим с собой ночной улице глухого городка необычайный мир, белое спокойствие, снежную тишину. Мне это показалось добрым предзнаменованием: снег выпал, как падают зерна идей, принес свою белую гармонию, тишину и ясность.
Так наладилась моя жизнь в этом городке. Я проходил по улицам, мимо базара, лачуг, лавчонок, белого собора на площади, синагоги с остроконечными окнами, как тень. Мое порыжелое пальто сменила черная крылатка, служившая мне половину года. Изредка я получал от Харитины короткий письма: она сообщала мне о получении денег и извещала, что от огорода и садика доходы увеличиваются; она была превосходной хозяйкой. На расстоянии между нами возник лад, и я чувствовал, что мог бы вернуться и найти родной угол. Но мой дом, моя родина были здесь, где возник мой труд.
Порой меня навещали сослуживцы, приходила корректорша типографии, женщина уже седая и много видевшая на своем веку. Она приносила в мою убогую комнату пустоту и безнадежность своей отгоревшей глухой жизни. Однажды, когда я вышел проводить ее в сени, она расплакалась и вышло так, что ее голова, уже поседевшая, некрасивая, растрепанная, очутилась у меня на плече.
— Вы верите, — говорила она мне, — что я вас люблю только духовной любовью?..
Растерянный, я повторял:
— Ну, да, верю, верю…
— Так поцелуйте меня, — сказала эта седая женщина.
И я, не отдавая себе отчета, прикоснулся губами к ее сморщенной коже и вдруг пришел в крайнее раздражение.
За все это время я не думал о том, каков я, каковы женщины, живущие вокруг. Я знал только свою работу. И эта старая несчастная женщина не сумела с достоинством вынести свою старость и свое несчастье, выпрашивала у меня поцелуй…
Я ей сказал, что нам не надо видеться и что кроме своей работы я не знаю в жизни ничего. Но я не так скоро и не без большого труда избавился от нее. Я был поглощен своей борьбой, своими осуществлениями, сгущенным, острым напитком моей одинокой жизни. И наконец — меня оставили в покое все. Мне достаточно было этого клочка земли, чтобы на нем остаться перед лицом всего мира; к тому же тишина окраинной улицы охраняла мое глухое созерцание. Здесь редко дребезжала телега, редко проходил прохожий и мирно пылились ветви акаций и кленов над серыми прогнившими заборами.
Как тихий сон, шли мои месяцы, проходили годы. Я был улиткой в своей раковине, я остерегался случайных приливов, которые могли бы разбить сосредоточенность моего духа. Я в это время не пошел бы ни на какой риск: я берег свою жизнь, у меня была задача, захватившая меня всего. Я шел к концу по этой дороге.
Я рассказывал жизнь одинокого гордого ума, в течение которой созревали его книги, как плоды на дереве. Я прослеживал зарождение каждой и написание ее, вытекавшее из живых моментов дня писателя. Его книги, мирно дремлющие на полках библиотек, рождают в сознании ослепительной силы иллюзии Строителя и Созидателя мира. Каждую эмоцию силы и красоты, каждую краску и линию он относил к вдохновению этого Вечного Строителя. За этими эмоциями он признавал безусловную достоверность их, как мистических показателей. Он исходил из аргументов интимных душевных ощущений-постижений. Такое душевное восприятие мира считал он единственным орудием познания. Вид горних вершин убеждал его в существовании Бога. Вечерняя заря за изгородью сада уводила его в лунатические созерцания, в сны о вещих истоках вселенной.
Часы работы были единственными в моей жизни, когда я собственно жил. Улиц городка, его лачужки, базар, поля, которые расстилались кругом, — все это я не замечал. Год за годом я их видел и перестал уж их замечать. Только работа и книги, которые возбуждали меня к деятельности, поддерживали во мне интерес к жизни. Я как бы повис в воздухе, я чувствовал под собою пустоту.
И понемногу, по мере того, как я углублялся в свою работу, в ней скоплялись яд и горечь. Я терял спокойствие и объективность, я вступал в личный спор с жизнью, я решился выдвинуть проблему безграничной пустоты, отчаянья… Я рылся изнутри, обнаруживая в жизни начала смерти и разложения. Я был уже не исследователем, а тяжущимся, который потерпел страшный удар, раздробивший его душу.
И этот день, когда в пустом поле, одетом сумраком, откровение пустоты так резануло мою душу, я запомнил навсегда. Прозрачная пустота и молчание неба, мне казалось, обнажили вечное бездушие и вечное безбожие мира. Он расстилается под безмятежной синевой открыто, пусто и нагло: зеленеют холмы, темнеют тучами сады и ветер взвивает дорожную пыль и носится над серой терпеливой землей.
Я остановился перед несколькими смутными, вдаль уходящими путями, не имея сил ни на безумие веры, ни на безумие безверия.
И в книге, которую я заканчивал, был мой собственный приговор: она была подобна мне, она не горела, не вопияла о своем безумии, как о правде абсолютной. И всю эту гору исписанных листов я сложил у себя в углу, не имея даже смутной надежды на то, что хотя бы единая человеческая душа склонится над страницами моей книги и прочтет мою душу.
И я вяло прозябал в эти последние дни, когда я подводил последние счеты. В конце местечка, там, где у горбатых холмов змеится серая сильная река, стоит длинное здание лесопильни. С крыши его день и ночь раздается напряженное пыхтение, с шумом вырывается пар из тонкой трубы, визжит внутри гигантская пила, скрежещут под нею доски, вылетая из пасти, гладкие, обтесанные, голые. Запах теса, наваленных грудами досок, смешанный с береговой свежестью, с запахом ила и водорослей от реки, слышен кругом. В эту лесопильню я поступил конторщиком и провожу там дни свои до вечера.
Я веду счета, переписываю фактуры в книгу, заношу поступление материалов, сгибаюсь над накладными и счетами. Вечером я возвращаюсь ужинать и ложусь спать, а утром снова медленно иду берегом реки к концу местечка, где уже пыхтит и скрежещет лесопильня. Мои дни заполняются всем обиходом текущего дня: я обедаю, работаю, сижу за самоваром, набиваю гильзы табаком, сплю и утром встаю. Я не хожу больше ни на кладбище, ни в поле, ни в сады, темнеющие кругом на горизонте.
И, вспоминая свою мечту созерцания на горах, я содрогаюсь при мысли об ощущении голой цинической пустоты и там, где вершины гор являются как бы мощным символом библейского Бога Адоная. И я не знал: нет Бога в мире или не было больше его в моей душе…
А в свободное время я порой медленно прохожу по базару, лепясь вдоль заборов и лавок, обходя лужи, навоз, глядя, как грязные ребятишки жуют хлеб у дверей лавчонок, как боров лоснится грязной спиной в луже. В этом спертом и душном воздухе базара я вспоминаю нетерпеливую жажду грозы в юности и радость, когда над таким жалким человеческим поселком начиналась гроза, когда веял порывисто ветер и издали с веяньем грозы наплывало смутное рокотанье грома. Я радовался, я жадно ждал, чтобы ослепительная и страшная гроза смела с лица земли жалкое человеческое жилье, чтобы сверкнул столп огненный и Господь воочию явился и утвердил на этом жалком клочке земли свою вечную правду и вечное величие жизни.
Но Он оставляет местечко прогнивать и задыхаться в грязи, и этот гнойный клочок земли не вопиет ли против Него…