Окраина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На обед — суп, утка с кнедликами и тушеной капустой, кекс, чай с ромом, кофе с ромом. Франтишек, его отец, отец жениха Сейферт и брат Франтишка, который учится в Брно на токаря, пьют ром маленькими рюмочками и открывают пиво бутылку за бутылкой. Женщины прихлебывают чай, роняя вокруг себя крошки кекса.

Заранее было условлено, что новобрачные поселятся в рабочем поселке под Кладно, у родителей молодого мужа, когда тот демобилизуется. Квартира не бог весть какая. Кухонька да две комнатенки в коттеджике на две семьи. А что будет, когда пойдут дети?

Каждый раз, как речь заходит об отъезде Веры, ее родители переглядываются — словно за успокаивающими словами Сейфертов скрыт какой-то задний смысл. Но какой задний смысл могут они усмотреть в словах: «Вам у нас будет хорошо. Мы-то начинали с худшего!» Никакого! И все же, верные умонастроениям всех бедняков, родители новобрачной стараются во всем видеть намек на то обидное обстоятельство, что Вера вынуждена покинуть отчий дом, поскольку ей с мужем, а затем и с возможными детьми никак в нем не поместиться. Но это лишь одна сторона дела, один аспект, один угол зрения, под которым поверхностный наблюдатель мог бы смотреть на то, как они переглядываются, на их лица, выражающие обиду и горечь. Но родители Франтишка еще не открыли своих козырей, у них есть еще, как говорится, кое-что в запасе.

— Для начала, конечно, им хватит места у Сейфертов. Большинство молодых начинают нынче так же, — приоткрывает свои карты Франтишков отец. — Но не вечно они будут одни! — И тут он вдруг решается: — Все вы знаете, что мы собираемся строить собственный дом. В Уезде кое-кто уже раздумал — воображают, если они будут сидеть сложа руки, государство им на блюдечке преподнесет. Но многие начали строиться. От нас до Кладно рукой подать. Думаю, если вы нам поможете, то за два-три года справимся и молодые переедут под собственную крышу.

Перспективы, до той поры невиданные и неслыханные для обитателей Жидова двора, переполняют воображение Франтишковой матери.

— Если нынче рабочему человеку дают возможность завести собственный дом, с садом и огородом, дурак и то не отказался бы…

Но вопреки ее ожиданиям согласия никто не выражает. Все настороженно молчат, взгляды скрещиваются на загорелом лице новоиспеченного супруга. Отныне все свои решения он должен будет сообразовывать с фактом существования жены, которая в своем лимонно-желтом свадебном костюмчике с любопытством ждет, как отнесется он к строительству семейного гнездышка. Похоже, что присутствие гостей — многих он видит впервые в жизни — никоим образом не смущает солдата. Первые слова он произносит еще чуть хрипловатым голосом, как все, кто не привык говорить перед публикой, но затем слова его полились в простом разговорном тоне, словно он беседовал со своими сверстниками в столовой воинской части или над шахматной доской в красном уголке.

— Какой смысл обещать то, чего я не собираюсь делать? На нашу помощь не рассчитывайте. Я по специальности сантехник, коли вам что понадобится по этой части — пожалуйста, охотно приеду, но от строительных работ меня увольте… — Взглянув на жену, он поправляется: — Нас увольте. Вера должна была вам сказать. Коли она этого не сделала, то говорю вам я.

Подметив недоумение на лицах новых родственников, солдат объясняет уже более мирным тоном:

— Кое-кто дома сидел, и родители ему давали чего душа желает. А я с пятнадцати лет в интернате, три года специальности обучался в сотне километров от дома. Теперь вот уже третий год в армии. Потому я хочу зарабатывать деньги, хорошо одеваться и чтоб было так: пришел с работы, ложись отдыхай. В кино хочу ходить, развлекаться. Хочу, чтоб жена у меня всегда была хорошенькая, красиво одетая. В общем, мы хотим попользоваться радостями жизни, пока мы молодые и нам это нравится.

Компания за столом, на котором в беспорядке стоят рюмки с ромом и без рома, бутылки с пивом и без пива, принимает заявление новобрачного со смешанными чувствами. Даже поспорили немного насчет «пользования радостями жизни». Одни полностью одобряют такое намерение, другие с возмущением осуждают. Мать Франтишка, улучив минутку, вставила:

— А я вижу смысл жизни в труде. Можете надо мной смеяться. — Она обвела кухню взглядом. — Все здесь заработано трудом целой жизни. Маловато, пожалуй, но если учесть, что я всю жизнь работала на других, то теперь с меня достаточно и того, что я могу наконец поработать и на себя. Не всякому дано делать революцию, как Готвальду или Запотоцкому. И дом этот мы не для себя собираемся строить, а для вас.

Если муж Веры вызвал к себе симпатию и антипатию в равных долях, то на стороне Франтишковой матери только симпатии. Никто не позволяет себе усомниться в том, что труд действительно главный смысл ее жизни. В этом контексте слова о хорошенькой жене, о хождении в кино и лежании на диване показались чем-то очень убогим и неприятным. Мало кому нравится, когда окружающие относятся к тебе с неприязнью. Не был исключением и солдат, только что ставший супругом Франтишковой сестры. Ему надо было поскорей оправдаться, почистить запачканную репутацию. Все, что он говорил об интернате в сотне километров от дома, о годах в армии, сейчас забыто — да и вообще вопрос, поняли ли его присутствующие. Ведь когда вступали в брак родители, не было никаких интернатов, не было и «холодной войны». Ну что ж, не поняли так не поняли. Сами виноваты. Новоиспеченный зять Франтишка не собирается распространяться об опасностях пограничной службы, о том, какую угрозу таит она в себе для здоровья, для самой жизни, столь привлекательной, когда тебе двадцать два года, обещающей столько смутно угадываемых радостей и еще не изведанных наслаждений. Поэтому если то, что он сейчас скажет, вызовет впечатление, будто Вера связала свою жизнь с человеком недостойным, приземленным, лишенным взлетов и чувства поэзии, то случится это потому лишь, что, попытайся он рассказать о туманах над неверными болотными кочками, о светящихся гнилушках в лесных завалах, такое повествование не укладывалось бы в рамки, привычные для Жидова двора. И зять Франтишка только спросил:

— Сколько же народу будет называть этот дом своим?

Чем и поймал в перекрещение оптического прицела и Франтишка, и его родителей, и братьев, чье существование разом оказалось в зависимости от милости или немилости снайпера.

До того дня Франтишек не думал, даже просто не способен был связывать с именами своих братьев какие-либо новые лица и фигуры, но после свадьбы сестры он уже не мог забыть их встревоженных взглядов.

Перед компанией открывалось несколько путей выхода из щекотливого положения. Солдата можно просто одернуть, что и собирались сделать его родители. Сделать обиженный вид и заявить, что новоиспеченному родственнику нет никакого дела до количества братьев его жены. К такому варианту, пожалуй, готовились прибегнуть родители Франтишка. Но тут встряла французская тетка:

— Как погляжу я на вас — вам пять домов надо или уж сразу небоскреб!

Всем сразу стало легче. Мысль о пяти домах относится к области фантастики, напоминая одновременно слова песенки «Есть три дома у меня, как куплю, моими станут». К той же области относится и мысль о небоскребе. Так, вместо одергивания или обидных заявлений раздается смех, хотя и несколько принужденный.

Семей, как те, что сегодня породнились, еще не коснулся обычай, позднее приобретший чудовищный размах, — обычай письменно выражать радость по поводу того, что двое молодых людей совершили самое банальное в жизни дело, вступив в брак. Поэтому время, еще оставшееся на несколько подпорченное свадебное веселье, не отнимает чтение телеграмм, в которых посторонние люди оповещали бы о том, как они счастливы узнать о бракосочетании, до которого им нет никакого дела. Несколько осложнившуюся ситуацию спасает то, что, прогрохотав по Жидову двору, на мотоцикле является то один, то другой из приятелей новобрачных с заранее подготовленными, но, скорее всего, искренними поздравлениями. Эти случайные поздравители да бдительность французской тетки сделали то, что толстый шахтер, его маленькая жена, их сын-солдат и Вера приходят в отличное настроение; вечером они садятся в местный поезд из пяти задымленных вагонов и, с полминуты помахав остающимся, скрываются в бледном зареве, которое порой вспыхивает над «Польдовкой», чьи строения издали похожи на разбросанные кубики.

Когда поезд окончательно скрывается из глаз и зарево погасает, провожающие возвращаются домой. У каждого из них, начиная с французской тетки и кончая младшими братьями Франтишка, есть не меньше десятка причин отбросить попытки склеить осколки иллюзии насчет домика посреди веселого садика, где щебечут воробьи и стремительно носятся ласточки.

Под звяканье посуды, которую французская тетка вместе с матерью Франтишка отмывают от присохших остатков капусты, кофейной гущи и крошек сдобного кекса, идет болтовня ни о чем — мол, а свадьба-то вроде получилась удачная, и Вере, если она теперь будет работать в Кладно, уже не придется таскаться по поездам. Французская тетка заметила между прочим, что, когда Франтишек закончит институт и станет паном советником в дорогой шубе, весь Жидов двор сядет перед ним на задницу. На это Франтишек возразил, что учится вовсе не для того, чтоб перед ним садились на задницу, а уж тем более кто-нибудь с Жидова двора, где он вырос, где носил соседям гостинцы, когда резали свинью, и где дрался с ребятами Малого стадиона за сомнительную честь Жидова двора. Эти его слова принимают как своеобразно выраженное уважение к народно-демократической системе образования — и оставляют без реплик.

Тем более поражена семья, когда на следующее, то есть воскресное, утро Франтишка уже и след простыл. Сначала все решили, что слишком много разговоров наслушался он о заботах семьи, что родственники ему опостылели и отправился парень искать забвения в Праге. Но тут они ошибались: кое-какие признаки свидетельствовали о том, что Франтишек не уехал. Тогда стали думать, что он пошел погулять. Однако и тут они оплошали. Во-первых, никто не взял в соображение, что окрестности Уезда решительно не созданы для прогулок, а во-вторых, они забыли, что Франтишек становится одним из тех людей, у которых с возрастом, помимо мышц, костей и бороды, развивается и мозг, способный не просто заучивать марксистские положения, но и использовать их на деле, проводя аналогию с жизнью людей, среди которых он вырос, которым носил гостинцы, когда резали свинью, честь которых отстаивал с помощью рогаток и снарядов в виде перегоревших лампочек и гвоздей для лошадиных подков.

Июньским утром, когда небо такое голубое, а роса сверкает так, что, усеянные этими радужными каплями, кажутся красивыми даже Казарма, и Жидов двор, и Новые дома, и обшарпанные стены бывшей пивоварни, Франтишек возился на своем участке, натягивал бечевку на колышки, обозначавшие углы будущего дома. Он еще не знал — хотя вырос в среде землекопов и сельскохозяйственных рабочих, — что, соединив бечевкой все четыре угла, в тот же день испытает прилив злости, который вслед за тем сменится приступом истерического хохота. Потому что, покончив с бечевкой, он взялся за лопату — несколько лопат семья приобрела еще в дни Февральских событий, когда работникам госхоза выделили клочки земли, чтоб они могли посеять редиску, резеду, пионы или брюкву, — и дециметр за дециметром начал отдирать дерн, буквально привязанный к почве прочной сетью корней пырея, репейника, лопухов и прочей нечисти.

Полдень; родители Франтишка пообедали, пообедала и французская тетка. Хотя во всей Европе не сыскать человека, который заподозрил бы оба семейства в страстной любви к собственности, с некоторых пор у них укоренился обычай после воскресного обеда отправляться на свой участок. Обычай этот выражает не столько их отношение к собственности, сколько способность мечтать о том, чего нет.

— Господи! — застыла пораженная мать Франтишка. — Да он взялся за дело! Он уже начал! Гляньте, сколько сделал до обеда один человек!

Все прямо растаяли при виде двух квадратных метров земли, освобожденной от дерна. Сияет и французская тетка, к месту вспомнив, что сын ее Роже по профессии каменщик. Так что, когда закончатся подготовительные работы, не будет никаких затруднений с поисками квалифицированной рабочей силы.

— Просто Роже возьмет отпуск, и дело с концом, — заявляет тетка со свойственной ей решительностью, какой, впрочем, все от нее и ожидают.

Один Франтишек не разделяет восторгов, которым поддалась даже французская тетка. Напротив, он в ужасе: не поскупившись на похвалу, все теперь просто уверены, что он продолжит свои труды и после обеда, и завтра, неделю, месяц, два месяца — у него ведь каникулы! — а он уже почти выбился из сил… Ладони жжет, спину ломит, и ноги как-то нетвердо держат… А дерн надо ведь не только отодрать, но и отнести в сторону, отбросить подальше, чтоб оставить место для целой горы земли, которую предстоит вынуть из ямы; Франтишек уже угадывает размеры этой горы и все же ошибается: она будет гораздо больше, и никто не скажет, куда ее девать. Бечевочка, ограничивающая квадрат, лишь очень незначительная часть которого освобождена от травяного покрова, подрагивает. Выглядит это смешно.

После обеда за лопаты берутся все, и работа спорится. Трудятся до сумерек. Весть о том, что они приступили к строительству, очень быстро разнеслась по Уезду. Как будто тихий скрип лопат о землю звучал набатом.