Склирена: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я хочу сообщить тебе радостную для тебя новость, — сказала ему она, — посольство в Киев выезжает через неделю или быть может даже еще скорее. Ты поедешь вместе со сватами и, если пожелаешь, можешь там остаться…

Глеб сидел безмолвно, и лицо его выражало скорее удивление, чем радость. Она, кажется, заметила это и продолжала смелее:

— Все это устраивается гораздо скорее, чем думали… Вы повезете жениху дары и икону Богородицы Одигитрии. Я рада, что мне удалось пристроить тебя…

Она улыбалась спокойно и радостно, она не думала о себе.

Несколько дней тому назад он бросился бы к ее ногам и не знал бы, как выразить свою благодарность, но теперь он продолжал сидеть неподвижно, и совсем иные чувства будили в нем ее слова.

— Разве ты не рад? — спросила она.

Он ответил не сразу.

— Это еще не так скоро… — сказал он наконец, — оставим теперь этот разговор. Успеем…

Сердце Глеба стучало. Ему хотелось выразить ей, как страшит его теперь разлука с нею, высказать мучительно сладкое волнение, которое как огонь разливалось по его жилам; но он молчал, с благоговением глядя на ее сверкающую, дивную красоту.

— Что с тобой? — спросила она, заметя необычное выражение его лица.

Он махнул рукой и прошептал:

— Погоди… я потом скажу тебе… все…

Несколько мгновений длилось молчание. Склирена наклонилась, взяла лютню, лежавшую у ее ног, и провела рукой по струнам. В это время Пселл появился в кружке сидевших в отдалении придворных.

— А, философ! — воскликнула Склирена.

Ученый подошел к ней с низким поклоном.

— Скажи мне, Пселл, — продолжала она, — ведь смерть не страшна?

— О, августейшая, свет моего сердца, наслаждение души моей, — с напускным пафосом и глубокомыслием отвечал Пселл, поднося к устам край ее одежды. — Ты мыслишь, как отцы церкви и как великие древние философы. Конечно, — апостолы и святые подвигами подвижничества приучали себя не боятся смерти… Сократ хладнокровно выпил чашу яда. Все должно напоминать нам о смертном часе. И, погляди, божественная, не дивно ли создан мир: отсюда, из этого города, где жизнь идет широкою волной, где людям нет времени думать о спасении души, — взоры наши могут обратиться к далекому горизонту, к рисующимся там высотам, где отшельники молятся за нас…

И Пселл указал вдаль на туманные очертания малоазиатского Олимпа, покрытые снегом вершины которого только привычному взгляду не казались облаками.

— Туда несусь я мысленно, — добавил оратор, — там мечтаю я успокоиться когда-либо от волнений жизни…

Глядя на молодое лицо ученого, трудно было однако поверить искренности его желания уйти из блестящего придворного круга к суровым подвижникам Олимпа.

Взгляд Склирены от вершин далеких гор обратился на более близкие возвышенности Принцевых островов, но мысль ее, занятая чем-то другим, не могла долго остановиться на суровости монашеской жизни. Со свойственною ему чуткостью, Пселл тотчас угадал это.

— Зачем заговорила ты о смерти, Севаста? — совсем другим голосом сказал он. — Ты, стоящая выше всех смертных и по красоте души и по красоте тела? Как бронзовый орел Аполлония Тианского на ипподроме душит своими медными когтями змею, так и твой светлый дух должен подавлять всякую грусть, всякую черную мысль. Жизнь для тебя подобна лугу, покрытому цветами, все шлет улыбку твоей красоте, все ниц склоняется перед тобою… Ты должна любить жизнь, любить природу, а кто любит — тому не до смерти…

— А разве любовь и смерть — враги? — задумчиво спросила Склирена.

— Любовь — это жизнь… — промолвил философ.

— О нет, нет, — горячо возразила она, — я думаю: любовь — это бессмертие; для нее нет ни жизни, ни смерти…

Пселл засмеялся.

— Ты ловишь меня на словах, — молвил он, — что это тебе вздумалось говорить о смерти?

— Не знаю, — задумчиво сказала она и снова провела рукой по струнам.

Она начала петь вполголоса, но мало-помалу звуки ее песни стали расти и крепнуть; в них слышалась сначала тихая жалоба, стон наболевшей, измученной души… потом в извивах мелодии послышалась чарующая надежда; задушевные звуки словно отгоняли горе, словно успокаивали печаль… Громче и громче разливались они, — и вот, в могучем созвучии, как первый луч света во мраке, повеяла близость утешения, дохнуло лаской, теплом и светом. Все задрожало радостью, и уже не было места горю: с несказанною нежностью трепетала и замирала песня, — ласковая, как ропот волн Пропонтиды, нежная, как первое сияние зари…

Глеб весь превратился в слух. Каждый звук глубоко раздавался в его сердце; он снова переживал все то, что прошло в его душе с памятного мгновения во время игр; он был в каком- то бреду, в неведомом лучезарном мире… Глаза его горели, дрожащие губы беззвучно лепетали признание.