— Все пишешь?
— Пишу, — скромно сознается редактор. — А ты что здесь прохаживаешься?
— Стало быть, дело имею.
— Это интересно! — оживляется редактор и откладывает перо. — Заметку хочешь подать?
— Нет уж, это вы всех критикуете, — отмахивается старик. — Я до этого не охотник!.. Ты мне лучше скажи: когда ваша газетка выйдет?
— А вот побольше заметок соберем, тогда и выпустим…
— Опять, поди, рисовать кого будете?
— Как это рисовать? — не сразу догадывается редактор. — Ах, да ты имеешь в виду карикатуру? Так это же, папаша, редакционная тайна!
— Подумаешь, тайна… Весь цех смотреть будет!..
— Нет, нет, этого я тебе сказать не могу… — упирается редактор. — Может, мы как раз тебя и решим изобразить.
— Постой, да за что же?
— Почему «За что…». Просто дружеский шарж!..
— Шарж? — повторяет Семеныч не совсем понятное ему слово и вдруг наклоняется к самому уху редактора: — Слушай, а что ежели бы меня в это самое дело не тово… Ты сам посуди…
— Уж это будет решать редколлегия… — улыбаясь, отвечает редактор. — А потом, что ты так всполошился?
— Всполошишься, когда ни за что ни про что в газетку пихают… За это, брат, тоже не погладят!..
— Знаешь, папаша, — редактор снова берется за перо, — я думаю, твоя старуха тебя заждалась. Серьезно!
— Это тебя не касается… — сердито обрывает Семеныч. — Скажет тоже, ей богу!.. Да моя старуха на том свете давно.
Старику хочется еще что-то спросить, но у редактора такой занятой вид, что пропадает всякое желание разговаривать.
На следующий день Семеныч с самого утра поднимает шум. С необычным для него оживлением он бегает по цеху, держа в каждой руке по резцу.
— Ишь, моду какую завели! — кричит он, свирепо поводя усами. — Что я им, кузнец, что ли?
— А ты их к начальнику на стол! — советует ему известный в цехе насмешник и озорник Сашка Ушаков. — Раз кузнец заболел, пусть сам кует!
— А что же ты думаешь? И отнесу, — угрожает старик. — Скорость спрашивают, а резцы не кованы!
Подбежав к своему станку, он с шумом бросает резцы на пол. Явно настроенный покуражиться, подходит к столу мастера.
— Чего делать-то?
— А вот возьми штампик, — говорит ему тот, протягивая чертежи и наряд. — Хорошо, если бы к концу смены махнул…
— Больно машистый… Не видишь — расценок тридцать часов!
— А ты тряхни стариной да по-стахановски и ахни!
— Ахни да махни — только и слов у тебя! — сразу закипает старик. — А резцы мне кто ахать будет? Ты, что ли?
Мастер задумчиво почесывает себе подбородок.
— И когда ты угомонишься, старый? Ведь есть резцы у тебя!